Часть XIII

      Объяснения его поступку не находилось...       Всего пару часов назад она покинула их, а теперь, словно тень, блуждала по улицам деревни. Прислонившись к шершавому стволу дерева, он следил за ее ускользающей фигурой, идущей в неведомом направлении. Веки сомкнуты, она шла, доверяясь лишь внутреннему чутью, ни разу не споткнувшись, ни с кем не столкнувшись. Легкая улыбка играла на губах, она прислушивалась к затихающим звукам, и в этот миг впервые казалась… живой. Настоящей, почти осязаемой. Сенджу продолжал наблюдать, скрестив руки на груди, не отрывая взгляда. Их взаимоотношения всегда балансировали на острие ножа, но Изуну в деревне почитали за ее деяния. До него долетали обрывки рассказов о том, как она первая приходила на помощь, но ни у кого, ни у единой живой души, не просила ее взамен. Ни у жителей, ни у брата. И сейчас он видел плоды этого самоотречения. Сломленная, измученная собственными мыслями, она отдала себя во власть опьяняющему дурману, позволив ему вести себя в никуда, лишь бы на мгновение забыться.        Он затаился в тени, хотя и знал, что в нынешнем состоянии Учиха вряд ли его заметит. Но не стоило давать ей ни малейшего повода для очередной перебранки – видит бог, он устал от беспричинных ссор. Или это все-таки алкоголь навевает на него подобную усталость? Бесшумно, словно призрак, он скользил за ней не ради слежки, а лишь чтобы убедиться, что она благополучно доберется до дома. Но Изуна, казалось, и не помышляла о возвращении. Она брела в сторону своего района, но вдруг свернула в направлении храма Нака. Тобирама нахмурился: неужели Учиха вздумала молиться в такой поздний час?       Куноичи остановилась у дверей храма, вздохнула и пробормотала что-то себе под нос, словно ища оправдания:       — Давно пора было это сделать… – Она вошла внутрь, и до чуткого слуха Сенджу донесся глухой звук разбитого камня. Словно донесшегося из-под земли, где-то в глубинах храма. Спустя мгновения Учиха появилась, отряхивая рукава, и едва заметно усмехнулась. Расправила плечи и, подняв голову, встретилась взглядом с Сенджу. Изуна слегка склонила голову, не в силах сдержать тихого фырканья, играющего в ноздрях. Её темные глаза, затуманенные пеленой хмеля, не выдавали ни малейшего удивления. — С твоей маниакальной привычкой наблюдать за мной, Сенджу, действительно пора что-то делать.       Тобирама отделился от ствола дерева, к которому казалось приклеился с ее захода в храм, словно тень, и двинулся к ней. В бледном лунном свете её лицо казалось нереально бледным, кожа – матовой, а глаза – бездонными колодцами, хранящими тайны, до дна которых ему, вероятно, никогда не добраться.       — Я не следил, – сухо отрезал он, зная, как неубедительно это прозвучит. — Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Видел ведь… в каком ты состоянии.       Изуна изогнула бровь, и в ее взгляде промелькнула искра раздражения, или, быть может, просто усталость.       — Неужели? И как, убедился? Теперь можешь возвращаться в свою сенджу-нору, – бросила она, отворачиваясь. — В твоей опеке я не нуждаюсь.       Тобирама вздохнул. Этот диалог развивался по предсказуемому сценарию – бессмысленный обмен колкостями, где ни одна из сторон не собиралась уступать. Но сейчас в воздухе висело что-то иное. В ее голосе не было привычной язвительности, только тихая, всепоглощающая усталость.       — Что ты сделала в храме? – спросил он, стараясь смягчить тон. Учиха на мгновение замерла, словно взвешивая, стоит ли отвечать. Затем, медленно повернувшись к нему, произнесла:       — Не волнуйся, Сенджу, я просто избавилась от старого камня. Который давно не давал мне дышать. – В хмельном угаре говорить правду было на удивление легко. Она, как никто другой, знала, что Тобирама все равно будет искать скрытый смысл, даже если услышит чистейшую правду, сказанную в лоб. Он все равно будет сомневаться, но сейчас ей было плевать. Клановая скрижаль, перенесенная из владений клана в храм Нака при основании деревни, уже подверглась изменениям Зецу, и ее нахождение в опасной близости к Мадаре, который то и дело поднимал вопрос о ее дальнейшем изучении, действительно не давало ей дышать. Определенно это нужно было сделать намного раньше.       Тобирама нахмурился, пытаясь понять смысл ее слов. "Старый камень"? Что это могло значить? Он знал о сакральном значении храма Нака для клана Учиха, о том, что там хранились древние реликвии и свитки, передаваемые из поколения в поколение. Но камня среди них он не припомнил.       — Что за камень? – настаивал он, не сводя пристального взгляда с ее лица.       Изуна пожала плечами, иронично усмехнувшись.       — Неужели так важно? Просто старый камень, утративший свою ценность. Можешь считать это моей маленькой революцией против устаревших традиций.       Она снова отвернулась, собираясь уйти, но Тобирама схватил ее за руку, резко развернув к себе.       — Не уходи, – проговорил он, неожиданно для самого себя. — Скажи мне, что происходит. Ты не в себе. Я вижу это.       Изуна посмотрела на его руку, сжимающую ее запястье, а затем подняла взгляд на его лицо. Он чувствовал, как его изучают, так же как обычно изучает он очередной свиток или технику.  В ее глазах плескалось что-то странное, меланхоличное, но в то же время твердое и решительное. Он не мог расшифровать это сочетание, но нутром чувствовал – назревает буря. Буря, в которой они оба могут сгореть.       — Ничего не происходит, Сенджу. Просто немного выпила. Бывает, – она попыталась улыбнуться, но получилось натянуто и неискренне. — Не стоит так драматизировать.       Чужие пальцы сжались на запястье чуть сильнее, обжигая прикосновением. Она попыталась высвободить свою руку, но он не отпустил. Вместо этого его хватка стала еще крепче, словно он боялся, что она исчезнет, если он ослабит ее хоть на секунду. Взгляд красных глаз стал еще более пронзительным, словно он пытался заглянуть ей в самую душу. Не верил ни единому ее слову. Слишком хорошо он знал Изуну, чтобы поверить в случайную пьяную выходку. Что-то изменилось, и это «что-то» его пугало.       — Ты лжешь, – тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Я знаю, когда ты лжешь.       Изуна резко выдернула руку из его хватки, отступая на шаг.       — С чего ты взял? Просто тебе нравится думать, что ты меня знаешь. Но ты ошибаешься, Сенджу. Ты знаешь лишь ту маску, которую я позволяю тебе видеть.       Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Лишь горькое разочарование и неприкрытая боль. Тобирама видел, как она пытается уйти, как ее плечи слегка дрожат, но он не мог ее отпустить. Не сейчас, когда чувствовал, что она на грани. Сестра Мадары всегда была сдержана, осторожна в словах, каждое ее действие было выверено и имело под собой четкую цель. Сейчас же он видел перед собой совершенно другого человека – растерянного, уязвимого. И ей хотелось…помочь. Возможно, в нем говорит сакэ выпитое вечером, но когда в тишине возле ворот храма раздается его голос, он считает, что это правильно:       — Я просто хочу помочь. Но ты только и делаешь что лжешь, Учиха. Ложь – удел слабых. А ты не слабая.       Изуна не может сдержать смеха, который с каждой секундой больше приобретает нотки истерики. Её сознание в алкоголе, и поэтому обычный контроль над эмоциями, словами и действиями летит в пропасть. Именно поэтому ей хочется рассказать Сенджу в лицо все то, что обычно она проглатывает. О том, что она устала быть сильной. Устала пытаться изменить будущее, вместо того чтобы прожить свою собственную жизнь. Устала носить на себе клеймо клана Учиха, и постоянно всем доказывать, что они способны на мир. И то, что они совершенно не виноваты в том, что следуют прописанному сценарию мангаки, который придумал целый клан антогонистов, совершенно не давая шанса на другую возможность. И даже то, что как только обнаружится, что клановая скрижаль превратилась в осколки, ее старший брат лично прикончит ее. Все это хочется выпалить Сенджу, чтобы его беспристрастное лицо поменяло свое выражение. Но вместо этого, она берет себя в руки, утирает возникшие от смеха слезы, и лукаво смотрит на мужчину.       — Хочешь помочь? Правда? Ну в таком случае позволю проводить меня до дома, это хорошая помощь не считаешь? - Ее слова сорвались почти шепотом, но вкрадчивая сталь пронзала их насквозь, а в черных омутах глаз танцевали озорные искры насмешки. Изуна с наслаждением наблюдала, как смятение затягивает лицо Тобирамы мрачной тенью, как его закаленные в битвах руки, выдают секундную дрожь. Она знала – застала врасплох.       — До дома? – тишину разорвал хрипловатый голос, в котором плескалось недоверие. — Зачем мне это?       — Затем, что ты предложил помощь, – Изуна пожала плечами, словно играючи. — А я ее принимаю. Если, конечно, ты не намерен отказаться от своих слов, брошенных в порыве великодушия.       Она знала, что балансирует на краю пропасти, дразня Сенджу, но вид его растерянности пьянил. Ей нравилось ощущать хотя бы призрачную власть над ним, пусть даже сотканную из алкогольного тумана и отчаяния.       Тобирама заколебался лишь на миг. В глубине алых глаз промелькнуло что-то, похожее на смутное любопытство, и он коротко кивнул.       — Хорошо. Я провожу тебя. Но не питай иллюзий.       Изуна лишь криво усмехнулась. Иллюзии? У нее их не осталось. Ей просто отчаянно хотелось ощутить чье-то присутствие рядом. Хотя бы на пути домой.  "Не питай иллюзий," - прозвучало, как предупреждение, но в ее нынешнем состоянии это казалось не более чем фоновым шумом. Она и не собиралась ничего питать.       Они шли молча по узким улочкам Конохи. Лунный свет выхватывал из темноты клочки мостовой, заставляя тени плясать причудливый танец. Изуна чувствовала на себе пристальный чужой взгляд, тяжелый и изучающий, но старалась не обращать на него внимания. Ей было достаточно просто ощущать его физическое присутствие, мощное и непоколебимое. Внезапно куноичи остановилась, пошатнувшись. Ноги предательски подкосились, алкоголь брал свое. Тобирама мгновенно среагировал, подхватив ее под локоть. Ее пальцы вцепились в чужую руку, и она почувствовала, как его твердое тело напряглось под ее прикосновением. Изуна открыла рот, чтобы дать объяснения, отчего ее собственное тело решило подвести ее в такой момент, но…       Их оправдание тонет в разлитом по венам алкоголе, щедрой дани празднику. Иного объяснения внезапной слепоте, коснувшейся дистанции между ними, просто не существует. Лишь алкоголь виновен в том, что он прижимает ее к себе так крепко, что становится осязаемым стук чужого сердца, отзывающийся в унисон с ее собственным. Виноват алкоголь. Он – коварный катализатор запретных желаний, шепчущий на ухо самые смелые безумства. Иначе как объяснить этот опасный танец близости на краю пропасти, где одно неверное движение – и падение в пучину непредсказуемых последствий неизбежно? Она чувствует, как его дыхание обжигает ее висок, как дрожит его подбородок, упершись в ее макушку. В этом коротком моменте сливаются два мира, два одиночества, два израненных сердца, ища утешение в чужом тепле. В тишине, нарушаемой лишь приглушенным шумом ночной деревни, звучит невысказанное: "Я тоже боюсь того, что чувствую..."       Его руки блуждают по ее спине, осторожно, словно боясь сломать что-то хрупкое и бесценное. Она чувствует под пальцами каждый позвонок, каждый шрам, каждое биение его напряженных мышц. В этом тактильном исследовании – целая вселенная, прочитанная без слов, понятая без объяснений. Он молчит, но молчание его красноречивее любых слов. В крепком объятии чувствуется мольба, отчаяние, жажда быть понятым и принятым. Алкоголь стер границы, обнажил душу, оставив лишь потребность в тепле и участии. И она, вопреки здравому смыслу, готова утонуть в этом омуте, в этой опасной близости, даря то, что так необходимо здесь и сейчас. Она знает, что этого нельзя. Что завтра, когда утреннее солнце высушит остатки алкоголя, всё вернется на круги своя. Но сейчас, в этом пьянящем моменте, разум отступает, уступая место дикому, необузданному влечению. По телу бегут мурашки. Не от холода – от осознания происходящего. От осознания того, что этот момент может стать роковой ошибкой или самым ярким воспоминанием, которое она пронесет через всю жизнь.       И виноват во всем алкоголь. Он – удобное оправдание для слабости, для желания прикоснуться к запретному, для возможности забыть о последствиях хотя бы на один безумный вечер. Алкоголь –просто катализатор, раскрывший то, что давно скрывалось в глубине души.       Изуна прикрыла глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этом тепле. Она не замечала ничего вокруг, лишь ощущение его сильных рук на своей спине и бешеное биение своего сердца. Она знала, что это неправильно, что так не должно быть, но в этот момент ей было все равно. Ей просто хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Руки крепче обнимают друг друга, пытаясь утонуть в этом моменте, забыть о прошлом, не думать о будущем. Есть только сейчас, только эта пьянящая близость.       Его губы коснулись ее волос, едва ощутимо, словно случайное прикосновение ветерка. Но от этого легкого касания по телу пробежала новая волна дрожи, заставляя ее сильнее вжаться в его объятия. Она чувствовала, как он дрожит, как борется с собой, чтобы не сделать что-то, о чем они оба пожалеют. И она, не осознавая, подталкивала его к этой черте.  Она знала, что должна оттолкнуть его, прервать этот опасный танец близости, но тело отказывалось повиноваться. В голове билась лишь одна мысль: "Еще немного…". Именно эта мысль и алкоголь заставляют ее, поднять голову, обхватить его шею и впиться в чужие губы поцелуем.       Во всем виноват алкоголь – привычная полуправда, за которой прячется истина. Не только пьяное безумие толкнуло их в объятия друг друга, но и что-то зреющее исподволь, годами томившееся в глубине души. В этот безумный вечер потаенные желания, словно дикие звери, вырвались на свободу, сметая все преграды.       Даже если Сенджу оттолкнет, выплюнет сквозь зубы свое извечное «Учиха», сейчас это не имело значения. Все крупицы разума безвозвратно канули в омут отчаянной жажды – хоть мгновение ощутить себя нужной, настоящей. Но Тобирама не отстраняется. Он отвечает, увлекая её навстречу, а затем, словно растворившись в вихре, исчезает вместе с ней из квартала Учих в технике телесного мерцания. Через мгновения оказываясь в своем доме, где их встречает лишь тишина и собственное сбитое к черту дыхание.       Определенно они совершают ошибку. В их глазах - смятение и осознание содеянного, но они ни говоря ни слова продолжают тянуться, вновь утягивая друг друга в поцелуи, что становится глубже, опаснее, словно они пытаются восполнить годы одиночества и тоски.       Виноват алкоголь. Только им можно объяснить, почему ее пальцы, аккуратно обводят чужие шрамы на мужском лице, а он, сомкнув веки, подается навстречу этому прикосновению. В горле застревает вопрос: больно ли было, когда их наносили? Но страх перед ответом сковывает язык. Вместо этого, она с легкостью позволяет потянуть себя за длинных хвост волос, запрокидывая голову и подставляя беззащитно шею. Он легко может сейчас лишить ее жизнь, но вместо холодного метала, чувствуется прикосновение чужих губ. Осторожное, обжигающее в том месте, где ее пульс отбивает безумный ритм. В комнате царит полумрак, лишь лунный свет проникает сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя причудливые тени на стенах. Этот полумрак скрывает смятение в их глазах, дает иллюзию защиты от реальности, от последствий их безумного поступка. Изуна чувствует, как Тобирама приподнимает ее на руки, неся в глубь комнаты. Она не сопротивляется, лишь крепче обвивает его шею, боясь выпустить из объятий эту хрупкую реальность.       Он опускает ее на футон, и секунду смотрит сверху вниз. В его взгляде бушует целый ураган эмоций: страсть, сомнение, страх, желание. Она отвечает тем же, ее глаза – зеркало его души. Сейчас они видят друг друга насквозь, видят все свои слабости и тайные желания. И теперь, когда маски сброшены, когда барьеры пали, остается лишь один вопрос: хватит ли у них смелости признаться себе и друг другу в том, что этот мимолетный, пьяный момент может стать началом чего-то большего?       Учиха издает приглушенный стон, предчувствуя, как завтрашнее утро обожжет ее осознанием роковой ошибки, о которой она горько пожалеет.