Глава 2. Снова вместе

Скарлетт слетела вниз по лестнице всего через несколько минут, успев лишь слегка подкрасить щёки румянами да бросить на себя беглый взгляд в зеркало. В своей спешке к Ретту она не заметила, что он ждёт её прямо в коридоре, и едва не врезалась в него, если бы он вовремя не протянул крепкую руку и не остановил её. — Какая поспешность, — заметил он легко, уголки губ дрогнули, выдавая улыбку, которую он тщетно пытался сдержать. — Учитывая, что тебе понадобилось почти тридцать лет, чтобы добраться сюда, Ретт, прости, но я не хочу терять больше ни минуты, — парировала она, и голос её прозвучал резче, чем хотелось бы, выдавая смущение. Ретт тихо рассмеялся её тону, окинул взглядом её раскрасневшееся лицо и сухо заметил: — Обещаю отплатить той же монетой, когда ты решишь навестить меня в Чарлстоне. Скарлетт фыркнула, но раздражение быстро уступило место улыбке — слишком уж нелепо звучали его слова. — Не уверена, что мне будут рады в твоём родном городе, Ретт. Скорее всего, они уже достаточно обо мне наслышаны, так что перекроют дороги и выставят заграждения, стоит мне приблизиться хотя бы на пятьдесят миль! — Ошибаешься, Скарлетт, — сказал он, ухмыляясь. — Боюсь, твоя репутация давно не та. Боюсь, все эти годы, что ты возрождала Тару, сделали из тебя ужасно респектабельную леди, несмотря на все мои усилия внушить обратное. Скарлетт рассмеялась, выходя вместе с ним из прохладной тени коридора в яркое солнце. — Благодаря твоим стараниям, Ретт Батлер, одно могу сказать точно: приличной я никогда не стану. Они остановились на широких, заново окрашенных ступенях крыльца. Скарлетт ощутила, как сердце её переполняет гордость, когда взгляд скользнул по бескрайним акрам красной земли, раскинувшейся перед ней. А заметив одобрение в глазах Ретта, она испытала особое удовлетворение: он оценил красоту её дома так же высоко, как и она сама. — Потрясающе, Скарлетт, — произнёс он без тени привычной иронии. — Спасибо. Несколько минут они молча стояли, наслаждаясь теплом солнца и умиротворяющими звуками деревни. Наконец Ретт нарушил тишину: — Ну что, с чего начнём? Скарлетт нахмурилась. Она хотела показать ему так много, рассказать столько всего — и не знала, с чего начать. Она стояла, терзаемая сомнениями, проклиная себя за то, что тратит время, которого у них так мало. Но вдруг лёгкий ветерок пробежал сквозь неподвижный летний воздух, листья зашуршали, словно ангельские крылья, и Скарлетт поняла, куда должна повести его. — Прежде чем начнём, Ретт, есть кое-то, кто очень был бы рад тебя увидеть. — Мне казалось, ты сказала, что сегодня ты здесь одна, Скарлетт? — в его голосе прозвучала лёгкая укоризна. — Нет, я сказала, что все уехали, — мягко поправила она, и губы её тронула печальная улыбка. — Но я никогда не бываю одна в Таре. — Что ты имеешь в виду? — Увидишь, — загадочно ответила Скарлетт, наслаждаясь редким случаем знать больше, чем Ретт. Быстро спустившись с крыльца, она не дала ему задать ещё вопрос и решительно направилась за дом. Она слышала шаги Ретта позади, но не стала оборачиваться. Глаза её засияли, когда она свернула за угол и пошла через лужайку к большому дереву на краю. Остановившись в тени ветвей, Скарлетт повернулась к Ретту и указала на каменную плиту, выступавшую из красной земли у их ног: — Разве могу я чувствовать себя одинокой, Ретт, когда она рядом? Недоумение на лице Ретта сменилось мягким вздохом узнавания. Он опустился на корточки и вслух прочёл слова, выбитые на камне по заказу Скарлетт: «Здесь покоится Мамушка, верная служанка и любимая хранительница семьи О’Хара трёх поколений. Да упокоится она с миром, стерегущая Тару и её обитателей в смерти так же преданно, как делала это при жизни». Ретт осторожно протянул руку и погладил камень, бережно проведя пальцами по буквам, будто хотел подтвердить их прикосновением. — Надпись составил Уэйд, — пояснила Скарлетт. — Я пыталась сама, но у меня не выходило. А он так хорош со словами… странно, правда, Ретт? Ведь мальчиком он всегда был таким тихим, таким застенчивым. — Совершенно точно, — сказал Ретт. — Хотя вместо «преданно» я бы, пожалуй, выбрал «упрямо» или «настойчиво». — Это куда больше похоже на неё, — засмеялась Скарлетт. — Хотя, по-моему, точнее всего её описывает слово «ослиное упрямство», правда? Ретт посмотрел на неё, и в его чёрных глазах блеснули и смех, и слёзы: их обоих накрыло волной воспоминаний о времени, которое давно прошло, но навсегда осталось ярким огнём в их душах. — Элла написала мне о её смерти. Я хотел приехать на похороны, но письмо пришло слишком поздно. — Не стоит оправдываться, Ретт. Всё случилось так быстро, ты бы всё равно не успел. Ты же знаешь, какой была мамушка, она никому не признавалась, что больна. Продолжала работать до последнего дня, как всегда. Скарлетт откашлялась, пытаясь скрыть дрожь в голосе, отвернулась и поспешно вытерла глаза. В памяти всплыло то ненавистное утро: Мамушка вдруг пошатнулась, когда подавала завтрак, и почувствовала головокружение. После этого всё словно растворилось в тумане, словно Скарлетт снова оказалась в ловушке своего старого кошмара, крича о помощи, но не в силах вырваться из ужаса, разворачивавшегося прямо перед её глазами. У неё даже не оказалось возможности попрощаться. Так много хотелось сказать, так хотелось, чтобы Мамушка это знала — но времени просто не было. Не было времени сказать ей, как много она для неё значит, как Скарлетт всем ей обязана, как её жизнь никогда бы не стала такой, какой она была без её постоянной любви и защиты. — Она и так знала, — тихо произнёс Ретт, и Скарлетт вздрогнула, осознав, что говорила вслух. — Именно это и держало её возле тебя, что бы ни происходило. От любимых не отворачиваются, особенно когда знаешь, что они любят тебя в ответ. Скарлетт благодарно кивнула. Слова Ретта утешили её. — Это хорошее место для неё, — заметил Ретт, вставая и глядя на зелёные ветви, раскинувшиеся над его головой. — Это красный дуб. Папа посадил его в год моего рождения и говорил, что я связана с ним навсегда: мы будем расти вместе, и пока он стоит — часть меня всегда останется в Таре. Она улыбнулась воспоминаниям, но затем продолжила: — В детстве я любила наблюдать, как он становится выше. Мне казалось: вырастет дерево — и я повзрослею. Тогда я так спешила стать взрослой. А теперь, конечно, жалею: уж слишком большим он стал, словно лишнее напоминание, что и я старею! Ретт усмехнулся и снова положил руку на камень, опустив голову, словно в прощальной молитве. Когда он отступил, Скарлетт поняла, что пора идти дальше. Она молча кивнула, приглашая его следовать за ней к хлопковым полям. — Знаешь, Скарлетт, — сказал Ретт насмешливо, пока они шли, — сколько бы лет ни прошло, я всё равно не могу представить тебя за работой в этих полях во время войны. В тебе нет ничего, созданного для тяжёлого труда. Её задело это замечание, и Скарлетт не удержалась и резко ответила: — Ещё как есть, Ретт Батлер! Я собирала больше хлопка и урожая, чем все вместе взятые! Сьюлин была такой бесполезной, что мне приходилось работать до крови на руках, лишь бы нам было что есть. — Не сердись, Скарлетт. Я слишком хорошо помню, что всё это сделало с твоими руками. И уж, конечно, Сьюлин скорее была помехой, чем помощницей, также как уверен, что ты устроила ей настоящую взбучку за эту. Неудивительно, что она с Уиллом съехали после твоего возвращения. Думаю, вы бы поубивали друг друга, если бы вам пришлось сидеть взаперти в этом доме больше месяца. — Откуда ты об этом знаешь? — начала было Скарлетт, но тут же догадалась: Элла. — Эта девчонка хоть о чём-нибудь умалчивает в письмах? — Только о том, что ты ей запрещаешь писать, — спокойно ответил Ретт. Сердце Скарлетт ухнуло. Она бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц, не зная, радоваться или расстраиваться, увидев, что выражение его лица осталось таким же обманчиво пустым, как всегда. Размышляя о том, насколько много он знает, но не решаясь спросить, она решила, что безопаснее будет продолжать вести себя так, будто он ничего не сказал. — Сьюлин здесь никогда не нравилось, Ретт. Она мечтала жить в городе с Фрэнком, пока я не разрушила её планы. А теперь ей и в Джонсборо неплохо. Хотя Уилл, конечно, скучает по Таре больше, чем говорит. Но он каждый день здесь, помогает мне управляться, так что жаловаться грех. К тому же это избавляет его от вечных жалоб Сьюлин на скуку в деревне. — А ты сама не скучаешь? — неожиданно спросил Ретт с заботой. Скарлетт решительно покачала головой: — Никогда. Я принадлежу этому месту, Ретт. Это у меня в крови. И потом, балы ведь всё ещё бывают, пусть и не такие роскошные, как в Атланте. — Честно говоря, мне и те, что в Атланте никогда не нравились, — лукаво заметил он. Скарлетт рассмеялась, хотя вместе со смехом накатили воспоминания, от которых хотелось плакать. — Да, с ними у нас не очень складывалось, не так ли? — Как и со всем остальным, в итоге. — Но ведь было и хорошее, правда, Ретт? — почти отчаянно спросила она, ненавидя мысль, что он мог пожалеть о каждом их совместном дне. — Конечно, — сказал он, встретив её взгляд так пристально, что ей стало жарко и захотелось кинуться ему на шею. — Были и хорошие моменты. — О, их было куда больше, чем просто моменты, — кокетливо заметила она, вдруг вспомнив старую манеру юной красавицы. Ретт засмеялся хрипло, глядя на её кокетство, глаза горели. — Приятно видеть тебя счастливой, Скарлетт, — сказал он искренне. — Я и забыл, насколько ты очаровательна, когда есть повод улыбнуться. — А ты, Ретт, тоже выглядишь счастливым. — Да, — признался он с неожиданной неуверенностью. — Дэниел делает меня счастливым. — Кто такой Дэниел? — Мой сын. — Твой сын? — выдохнула Скарлетт, и сердце её сжалось. В жилах вместо крови заструилась жгучая ревность. Она не понимала. Элла никогда не упоминала, что Ретт ухаживал за другой женщиной, не говоря уже о том, что у него был ребёнок от неё. Неужели она стала бы скрывать от Скарлетт что-то столь важное, прекрасно зная, как её мать до сих пор относится к отчиму? — Да, — ответил Ретт настороженно глядя на неё. Весь его вид говорил о том, будто он уже пожалел, что заговорил. Чувствуя его нежелание обсуждать эту тему дальше, Скарлетт понимала, что ей следует действовать осторожно. Одно неверное слово, один гневный выпад, и он сбежит обратно в Чарльстон, прежде чем она успеет узнать хоть что-то о его таинственном отпрыске. А ей нужно было это знать, как бы ни было тяжело думать о том, что у Ретта есть живой ребёнок от другой женщины, когда их любимую дочь так жестоко отняли. Скарлетт взяла себя в руки и холодно спросила: — От какой женщины у тебя сын? Едва слова сорвались с её губ, она поняла, что совершила ошибку. Ретт заметно напрягся, губы его сжались в тонкую линию. Она почти ожидала, что он развернётся на месте и убежит от неё, но вместо этого он оставался опасно неподвижным, и когда его взгляд впился в её глаза с почти сочувственным выражением, она поняла свою ошибку. Тогда она поняла: больно будет не ему, а ей. Его губы медленно приоткрылись, и он прошептал два слова, которые жгли её память ещё со времён Атланты. Два слова, от оторых кровь обращалась в яд: — Белль Уотлинг. Будь он воткнул ей нож прямо в сердце — боль не была бы сильнее. Мир пошатнулся, земля ушла из-под ног. Она едва не задохнулась от комка в горле. Ретт шагнул к ней, протягивая руку, словно хотел притянуть её к себе, но она оттолкнула его так резко, будто могла вытолкнуть его навсегда из своей жизни. Она ошиблась, решив, что его возвращение сулит что-то хорошее, ведь теперь она знала, что Ретт никогда не сможет причинить ей ничего, кроме боли. Она слышала, как он зовёт её, но не остановилась. Ослеплённая яростью, она бросилась прочь, к самому краю полей, туда, где начинались болота. Споткнувшись о кочку в земле, она болезненно подвернула ногу и услышала, как его мольбы остановиться становятся всё громче и настойчивее. Не обращая внимания на стреляющую боль в лодыжке, она наклонилась, чтобы подобрать юбки, и в этот момент почувствовала, как его сильные руки обвили её талию, причиняя боль. Она закричала от ярости и забилась в его объятиях, отчаянно пытаясь вырваться из его железной хватки. Она вцепилась ногтями в его руки, яростно пиная его колени ногами, дыхание её стало поверхностным, а зрение затуманилось. — Ради Бога, дорогая, остановись! — взмолился он, крепче прижимая её к себе. Слово «дорогая» оглушило Скарлетт. Она боялась, больше никогда не услышит от него ни одного нежного обращения. Он был так осторожен с тех пор, как пришёл этим утром, обращаясь к ней только по имени, а не по ласкательным, которыми он так любил её называть в прошлом. При этих словах её гнев испарился, и она обмякла, измученная. Сквозь её тихие рыдания слышалось его тяжёлое дыхание. Когда они стояли рядом, его сковывающие объятия смягчились, превратившись во что-то большее, и он нежно склонил голову среди её локонов. — Всё не так, как ты думаешь, — прошептал он. — Этот ребёнок родился ещё до того, как я встретил тебя. Хотя он стоял так близко, что его губы были всего в нескольких дюймах от её уха, слова доходили до Скарлетт словно издалека. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать их смысл. И даже тогда она не поверила. Господь свидетель: это не в первый раз, когда Ретт приукрашивал правду, лишь бы её успокоить. Будто уловив её недоверие в тишине, Ретт тяжело вздохнул и сказал более твёрдо: — Это правда, Скарлетт. Он родился за три года до того самого злополучного барбекю в Двенадцати Дубах. Я встретил Белль, когда швартовался в Новом Орлеане за год или около того до его рождения, и мы… ну, подружились, скажем так, почти сразу. Её, как и меня, отец выгнал из дома. Мы были двумя потерянными душами, выброшенными далеко от родных берегов. И хотя тебе трудно это принять, мы нашли утешение друг в друге. Он запнулся, тщательно подбирая следующие слова: — Я навещал её всякий раз, когда дела приводили меня в Новый Орлеан. Это никогда не было романтическими отношениями, по крайней мере, с моей стороны. Но я искренне заботился о ней — больше, чем когда-либо о какой-либо женщине, до того, как встретил тебя. Спустя восемнадцать месяцев после нашей первой встречи я вернулся из долгого путешествия по Европе и узнал, что её выгнали из салуна, где она работала. Неделями я искал её и, наконец, нашёл в убогом притоне на задворках города. Стоило ей открыть дверь, как я понял причину её падения: она была беременна, сроком не меньше восьми месяцев. Он умолк и уже мягче добавил: — Она сказала, что не сможет избавиться от ребёнка. Даже если придётся жить на улице до конца жизни — но убивать собственное дитя она не станет. Скарлетт резко вздрогнула в его объятиях. Она вспомнила день, когда сама призналась Ретту, что хочет избавиться от своей беременности. Если бы он тогда согласился — они никогда не увидели бы свою любимую Бонни, не встретили бы её слишком мудрый для детского возраста взгляд голубых глаз, не радовались бы хитрой улыбке, доставшейся ей от своих порочных родителей. Сколько любви было в её сердце к этому ребёнку… и сколько самообвинений после. Она была уверена: Господь забрал девочку у матери, которая однажды пожелала ей смерти ещё до рождения. Белль, выходит, оказалась сильнее, и сердце Скарлетт сжалось от боли при мысли, что Ретт восхищался этим. — Она всегда была смелая женщина, — продолжал он, не замечая внутренней борьбы Скарлетт. — Глупая, упрямая донельзя, но смелая. Не напоминает ли тебе кое-кого, моя дорогая? Скарлетт напряглась, обиженная самим сравнением с этой ужасной женщиной, даже если Ретт и хотел этим польстить. — А откуда ты знаешь, что ребёнок твой, Ретт? — ядовито спросила она, желая его ранить. Его рука сильнее сжала её талию, почти болезненно, предостерегая не заходить слишком далеко. Однако, возмущённая тем, что он знал об отцовстве на протяжении всего их брака и ни разу не сказал ей об этом ни слова, Скарлетт проигнорировала его предупреждение и бесстрашно продолжила: — Ты ведь не знаешь точно, когда она забеременела. И разве только ты один был у неё? Таких мужчин у неё были, наверное, сотни… — Договори, и это будут твои последние слова, — прорычал он. — Что бы там ни говорили, Белль — честная женщина. Она не заслуживает твоей злобы. Кровь закипела в жилах Скарлетт от того, что Ретт встал на сторону Белль — не её. Она снова попыталась вырваться, но Ретт держал крепче, не отпуская. — Она с самого начала уверяла меня, что ребёнок мой. И да, я сомневался. Но теперь не осталось ни малейшего сомнения: Дэниел — мой сын. — С чего такая уверенность? — Моя мать умерла вскоре после нашего развода. Потерять вас обеих почти одновременно заставило меня многое переосмыслить. По правде говоря, мысль о том, что я состарюсь один, без семьи, оказалась невыносимой. Я снова поехал в Новый Орлеан и через школьного учителя Дэниела узнал, где он живёт. Ретт усмехнулся: — Даже если бы его профессия картёжника не была доказательством родства, одного взгляда хватило бы. Это было странно, Скарлетт, словно смотрел в зеркало, которому тридцать лет. Сквозь смятение мыслей Скарлетт промелькнуло воспоминание о их разговоре много лет назад. — Новый Орлеан… ты сказал, что он живёт в Новом Орлеане. Это тот самый опекаемый мальчик, о котором ты когда-то рассказывал? — Да, Скарлетт, это он, — подтвердил Ретт, разворачивая её к себе и одной рукой удерживая за талию, а другой осторожно стирая с её лица следы слёз. — Как я уже сказал, тогда я не был уверен, что он мой сын, и слишком гордился собой, чтобы растить чужого ребёнка как собственного. Я устроил так, чтобы его взяла семья моего знакомого: у них не было детей. Оплачивал жильё, потом учёбу. Думал, что поступил великодушно. А теперь понимаю: просто пытался заглушить совесть деньгами, надеясь, что проблема исчезнет сама. — А как же Белль, Ретт? — спросила Скарлетт, впервые позабыв о ревности. — Почему она переехала в Атланту, если сын оставался в Новом Орлеане? В тёмных глазах Ретта мелькнула глубокая вина: — Она не хотела. Я её убедил. Новая семья не желала, чтобы она крутилась рядом с Дэниелом. Я сказал себе, что так будет лучше. На деле — просто причинил ей боль. Сожаление излучалось от каждой его частички, и Скарлетт почувствовала, как её сердце разрывается от боли за мужчину перед ней, который вдруг стал выглядеть на все свои пятьдесят девять лет. Гнев утих, она протянула руку и погладила его ладонь по щеке, заставив его взгляд в изумлении метнуться к её лицу. За все годы их знакомства она не могла вспомнить ни единого раза, когда бы она так утешила его. Она всегда была так холодна с Реттом, не замечала его страданий и постоянно полагалась на него, чтобы облегчить свои. Но теперь ей хотелось всё исправить, помочь ему исцелиться, как он столько раз исцелял её в прошлом. — Почему ты не сказал мне раньше, Ретт? — прошептала она, обхватив ладонями его лицо. Ретт слабо улыбнулся: — Моя дорогая, мне и без того было трудно завоевать твоё упрямое сердце. Представь, что бы ты сказала, узнав, что у меня, возможно, есть ребёнок от местной… падшей женщины. — Но ты же сам сказал, что она честная? — Честная, да. Но для тебя она всегда была шлюхой. И только это имело значение. — Мне очень жаль, — выдохнула Скарлетт, надеясь, что этих трёх слов хватит, чтобы передать глубину её раскаяния. Ретт улыбнулся чуть шире и нежно прижал её к себе: — Спасибо. Долго они стояли молча, пальцами заново изучая лица друг друга, такие изменившиеся со временем. Скарлетт наслаждалась ощущением его смуглой кожи под своими ладонями. Она искала почесывание его бороды, длинную, прямую линию его носа, невозможную, щекочущую мягкость его ресниц. С каждой секундой она жаждала большего, горько сожалея обо всех годах, что он лежал рядом с ней — такой близкий и настоящий, такой жаждущий её прикосновений. Она должна была протянуть к нему руку. Она должна была каждую ночь посвящать тому, чтобы узнавать его тело, чтобы терять и находить себя в нём. Но она не делала этого. И теперь было поздно. Или ещё нет? Ретт здесь. После стольких лет пустоты он снова рядом — живой, реальный. Может, это ещё не конец. Может… Ретт чуть отстранился, и в его глазах отразилась неохота отпускать её. — Как бы мне ни хотелось стоять так весь день, дорогая, время идёт. Если я собираюсь увидеть остальные твои владения, нам пора двигаться. Скарлетт вздрогнула: так увлеклась моментом, что совсем забыла — его визит временный. Она судорожно искала предлог задержать его подольше. — Куда ты хочешь пойти дальше, Ретт? — А что там, за твоей спиной? Скарлетт обернулась: — Ах, это всего лишь лес. К реке ближе — болотисто. Но Ретт, вопреки её предостережению, оживился: — Думаю, прогулка к реке — именно то, что доктор прописал. Не слишком радуясь перспективе испортить обувь, Скарлетт всё же кивнула. Ради лишних минут рядом с Реттом она была готова на жертвы. Они шагали сквозь деревья к звуку воды. И вдруг Скарлетт вспомнила кое-что и невольно рассмеялась. Ретт ухмыльнулся, услышав её смех: — Не хочешь поделиться шуткой, дорогая? — добродушно спросил он. — О, Ретт… знаю, что это не смешно, но… во время войны мы всегда прятали скот у реки, когда янки подходили. Помню, однажды они застали нас врасплох, и началась ужасная паника. В следующий момент мимо меня проносится мамушка с горящими глазами и по свинье под мышкой! Жаль, что ты не видел этого! Кажется, это был единственный раз, когда я видел, как она бежит! Ретт рассмеялся рядом, и их общий смех унёсся по летнему воздуху. — Я бы отдал любые деньги, чтобы увидеть это! — сказал он, улыбаясь. Потом лицо его стало серьёзным. — Жаль только, что меня тогда не было. Скарлетт вздохнула. Почему же у них никогда не выходит насладиться хотя бы минутой счастья, чтобы прошлое не вмешалось и не превратило её в уродливую тень? Не желая поддаваться тоске, она решительно сказала: — Я давно простила тебя за ту ночь, Ретт. Ты сделал то, что должен был сделать. И, кроме того, ты был прав: я справилась сама. Ретт кивнул в ответ на её слова, но промолчал. В его глазах плескалась немая скорбь — о том, что ей пришлось принести в жертву ради выживания. Они шли вдоль реки в молчании. И лишь через полчаса Скарлетт осмелилась задать вопрос, давно терзавший её: — Какой он, Ретт? Дэниел, я имею в виду. Ретт улыбнулся: — Совершенный сорванец, настоящий плут, но с золотым сердцем. — Звучит знакомо, — поддразнила она. — Я, конечно, не имею ни малейшего представления, на кого ты намекаешь, моя дорогая. — Конечно, не представляешь. А он женат? — Да. В отличие от своего отца, у него хватило ума влюбиться в женщину, которую можно было завоевать. И, в отличие от меня, он не постеснялся сразу дать ей это понять. — Похоже, он мудрый человек, — сухо заметила Скарлетт, стараясь не думать о том, как могла бы сложиться её жизнь, если бы Ретт хоть раз проявил такую откровенность. — Несомненно, дорогая. У него с Рейчел двое детей: Джон, шести лет, и Томас, трёх. Сердце Скарлетт сжалось от боли: Ретт стал дедушкой. Но облегчением было то, что это мальчики. Мысли о том, что он мог бы любить маленькую девочку — не Бонни, а другую, — она вынести не могла. Спрятав эту боль глубоко, Скарлетт улыбнулась и сказала беззаботно: — Внуки — это весело, правда, Ретт? У Уэйда и его жены недавно родился первый малыш. Ты знаешь, я никогда не была в восторге от младенцев, но любить их куда легче, когда можно вечером отдать обратно. Ретт рассмеялся: — Рад видеть, что твоя материнская сторона наконец проявилась, хоть и на поколение позже. — Очень смешно, Ретт. Но скажу тебе: матерью я теперь не хуже, чем бабушкой. — В этом я не сомневаюсь. Хотя всегда думал, что бабушка из тебя выйдет куда лучше. Конечно, тогда я представлял, что у нас будут общие внуки. — Как это — не общие? — возмущённо воскликнула Скарлетт. — Ты был для Уэйда ближе отца, чем кто бы то ни было. — Я ценю твои слова, Скарлетт. Но сомневаюсь, что Уэйд согласился бы, — его лицо омрачилось. Элла давно простила Ретта за то, что он ушёл, но Уэйд — никогда. Даже спустя годы он упорно отказывался разговаривать с Реттом. Скарлетт порой поражало его упрямство, и, в то же время, невольно радовало: сын оказался больше похож на неё, чем она думала. — Может, и так, — признала она. — Но это не делает мои слова менее правдивыми. Ретт удивлённо взглянул на неё: — Ты повзрослела, Скарлетт, — сказал он с восхищением в чёрных глазах. Она кивнула, сжимая кулаки, чтобы сдержать слёзы: — Мне пришлось. Они ещё немного шли вдоль реки, что петляла среди деревьев. Болтая о пустяках, они просто наслаждались звуком голосов друг друга — после стольких лет тишины. Скарлетт уже собиралась предложить вернуться к дому и выпить чаю, как вдруг Ретт остановился. Он протянул руку и схватил канат, свисавший с ветви. — Что это? — спросил он с любопытством. Глаза Скарлетт вспыхнули, и она резко обернулась: — Это было моим самым любимым местом во всей Таре! — воскликнула она, и в голосе зазвенели детские воспоминания. Она показала на деревянную конструкцию, устроенную меж двух мощных ветвей: — Папа построил для меня этот домик на дереве, когда мне было шесть. Брент и Стю хвастались, что их мать сделала им такой, и я месяцами умирала от зависти, пока папа не сдался. Ретт громко рассмеялся, слушая её рассказ, и сильно дёрнул за канат. Когда тот выдержал, он подпрыгнул и повис всем весом. — Похоже, он отлично справился, Скарлетт. Да что там, ты и сейчас можешь забраться туда, если захочешь. — Не глупи, Ретт. Там никто не был десятилетиями! Всё уже наверняка сгнило! — Вот уж доверие к отцу, Скарлетт! Держу пари, всё ещё крепко, — ответил он, игриво сверкнув чёрными глазами, когда снова дернул за верёвку. — Тебе не на что ставить, Ретт, и, кроме того, нет способа это доказать. — Дорогая моя, как бы мне ни было неприятно спорить с тобой, боюсь, ты ошибаешься по обоим пунктам, — съязвил он, отступая от дерева и направляясь к ней. Его глаза снова загорелись жизнью и желанием, которые сделали их совместные годы самыми захватывающими в её жизни. — Но, прежде чем я опровергну твою вторую теорию, я хочу убедиться, что ты примешь условия моего пари. — И какие же условия? — успела спросить Скарлетт, и сердце её заколотилось в груди в ответ на его горячий взгляд. — Если выиграешь — сможешь задать мне любой вопрос, который тебя интересует. И я клянусь, что отвечу на него совершенно честно. — А если выиграешь ты? — спросила она, и её любопытство возросло при мысли о том, что Ретт, обычно столь тщательно скрывающий свои эмоции, дает ей возможность без всяких сомнений заглянуть за его маску. — Тогда я получу всё, что захочу. И ты не сможешь отказать, — загадочно произнёс он. Скарлетт нахмурилась. Она не поняла, чего именно он добивается. Но Ретт не дал ей времени на раздумья. Он схватил её за руки и наклонился так близко, что их лица разделяли считанные дюймы. Его взгляд пронзал её насквозь. — Скажи «да», Скарлетт, — приказал он, и его прохладное дыхание коснулось её лихорадочно разгоряченной кожи. — Да, — выдохнула она, не задумываясь. Его близость лишала её воли. Она невольно приподняла голову, приоткрыла губы, моля взглядом о том, чего не могла попросить вслух. Ретт тяжело дышал, но резко отстранился и пошёл к канату, крикнув через плечо: — Приготовься проиграть, моя дорогая! Глаза Скарлетт расширились от недоверия, когда он крепко взял веревку в руки и поднял ноги, опираясь на ствол дерева. Когда он начал соглашаться, она, спотыкаясь, вскрикнула: — Господи, Ретт, ты с ума сошёл?! В ответ раздался только его громкий смех. — Ретт, тебе пятьдесят девять лет, и ты не можешь лазить по деревьям, словно всё ещё мальчишка! Если упадёшь и сломаешь ногу, что я буду делать? Если думаешь, что я поволоку тебя обратно на холм, то ты ошибаешься! Да хоть до завтра валяйся здесь, мне всё равно! Вместо того чтобы выслушать её тираду, Ретт лишь рассмеялся ещё сильнее, и в этот миг его глаза засияли так ярко, как за все годы их разлуки. Он продолжал карабкаться по дереву с помощью верёвки, пока, достигнув сука, на котором покоился домик, не ухватился за него одной рукой, а другой ухватился за деревянную раму двери. Используя это как рычаг, он подтянулся, опустился на колени и заполз внутрь домика, скрывшись из виду Скарлетт. Сердце у неё замерло в горле, когда она отвернулась, ожидая в любой момент услышать звук ломающегося дерева и увидеть, как вся конструкция рухнет на землю вместе с Реттом и всеми остальными. Однако звука так и не последовало, и через несколько минут она открыла глаза и осмелилась взглянуть вверх. Она увидела Ретта, сидящего в дверях домика на дереве, лениво болтая ногами, с самодовольной ухмылкой на лице. — Скарлетт, — позвал он. — Как приятно, что ты заглянула ко мне в гости! — Очень умно, Ретт. То, что эта штука может тебя выдержать, ещё не значит, что ты слезешь оттуда живым! — Вечно ты оптимистка, дорогая? — пошутил он. — Но пока я не спущусь, пока ты не поднимешься сюда и не присоединишься ко мне. Скарлетт запнулась, не в силах сформулировать ответ на его нелепую просьбу. — В конце концов, ты сама сказала, что было твоим любимым местом в Таре. Было бы жаль не взглянуть снова. — Я же сказала, что это было моим любимым местом в Таре, Ретт. Но я теперь слишком взрослая, чтобы туда забираться — Дорогая моя, да, ты слегка прибавила в весе с тех пор, как я видел тебя в последний раз, но уверяю тебя, вес не настолько велик, чтобы ты не смогла поместиться внутри. Скарлетт почувствовала, как кровь в её жилах закипает от его слов, и не смогла сдержать крика во всё лёгкие. — Это не то, что я имела в виду, Ретт Батлер, и ты, чёрт возьми, это прекрасно знаешь! С огромным усилием Ретту удалось сдержать улыбку, сохраняя невозмутимое выражение лица, и он сказал: — Как скажешь, моя дорогая. Хотя, подумав, может, и правда лучше тебе остаться: этот домик на дереве стоит уже более тридцати лет, и и мне бы не хотелось, чтобы он рухнул на землю под твоим весом. Стиснув зубы, Скарлетт рванула к канату. Она понимала, что он нарочно провоцирует её. Но устоять она не могла. Никогда — если дело касалось Ретта. Бормоча ругательства, она вскочила, упёрлась ногами в ствол и стала подниматься. Она медленно поднималась наверх, всё время проклиная себя за то, что позволила ему снова достучаться до неё. Ни один человек не оказывал на неё такого воздействия, не было никого, чьё доброе мнение было бы ей так дорого, чтобы рисковать своей головой ради его сохранения. Добравшись до вершины, она увидела, как его сильная загорелая рука протянулась к ней, и, опираясь на него всем своим весом, она сумела взобраться на пол домика на дереве, и при этом ее лицо расплылось в широкой торжествующей улыбке. — Скарлетт, как мило с твоей стороны присоединиться ко мне! — сказал он напускным небрежным тоном, но руку не отпускал, держал крепко, хотя она уже благополучно поднялась. Выпрямившись, Скарлетт повернулась и села на край пола, глядя на лес. Отсюда она видела реку, её вялую, охристую воду, увенчанную роем мошек и стрекоз, чьи бесцветные крылья завораживающе сияли белизной в ярком свете послеполуденного солнца Джорджии. — Смотри! — воскликнула она, указывая на реку, горя желанием поделиться этим зрелищем с Реттом. — Красота, — ответил он. Но, когда она обернулась, его глаза были устремлены не на реку, а на неё. Несмотря на жару, Скарлетт, дрожа от холода, ахнула, увидев надпись за головой Ретта. Стены домика на дереве были исписаны детскими каракулями, написанными слишком хорошо знакомым ей почерком. Высвободив руку из руки Ретта, Скарлетт встала и осторожно подошла к дальней стене. Сердце у неё защемило, она протянула руку и провела пальцами по надписям, боясь, что они исчезнут. Скарлетт О’Хара, девять лет и три дня. Я ненавижу Сьюлин. Ее разум затуманился, когда она перечитала все, что вырезала из дерева много лет назад, и улыбнулась, поскольку эти вещи воскресили в ней воспоминания о молодой, дикой, бесстрашной девочке, которой она когда-то была. И вдруг вскрикнула: ещё одна надпись. — Что там, дорогая? — Ретт положил руку ей на плечо. Скарлетт дёрнулась, не заметив, как он подошёл. Но было поздно: его глаза уже мрачно скользнули по словам: Миссис Скарлетт Уилкс. Это была просто детская мечта, пустая фантазия пятнадцатилетней девчонки. Для неё она ничего не значила, но она знала: для Ретта это значит куда больше. Вряд ли можно было ожидать, что она возьмёт на себя ответственность за мечты, которые наивно лелеяла в пятнадцать лет, и всё же она всё ещё испытывала иррациональное желание извиниться перед ним, заверить, что больше не чувствует того, что чувствовала тогда. Только она открыла рот, чтобы сделать это, как Ретт мягко приложил палец к её губам: — Тише, Скарлетт. Ничего не нужно объяснять, — спокойно сказал он. — То, что было правдой тогда, не значит, что это правда сейчас. Ты ведь больше не считаешь Мамушку, цитирую, «толстой и злющей», не так ли? — Нет, — улыбнулась Скарлетт сквозь смущение. Его спокойствие удивило её. Она ожидала вспышки ревности, ярости — как прежде. И странное разочарование кольнуло её сердце: может быть, он больше не любил её так сильно, если имя Эшли не заставило его мучиться? Однако через несколько мгновений молчания Скарлетт поняла, что, хотя его слова и говорили о полном безразличии к увиденному, его лицо говорило об обратном. Его лоб по-прежнему был хмурым, а глаза отказывались смотреть на неё. Хотя Скарлетт никогда не была экспертом в понимании своего бывшего мужа, даже она чувствовала, что между ними произошло что-то важное. Исчезла та близость товарищества, которая царила между ними до сих пор, исчезла та дразнящая лёгкость и та нежная близость, что возникла за время его визита. Словно лёд, по которому они так рискованно скользили весь день, треснул, и они снова погрузились в тёмные, бурные воды. Скарлетт отчаянно пыталась найти способ как вернуть их разговор в более безопасное русло: — Спасибо, что заставил меня подняться сюда, Ретт. Я так давно не была в этом домике на дереве. Но её слова только усугубили всё. Ретт усмехнулся, повернувшись к ней, его чёрные глаза прожгли её зелёные, и он спросил обманчиво мягким голосом: — Даже со своим женихом?