/2. Улизнувший

      Он не успел рассмотреть холл, поскольку графинька, опасаясь сопротивления дамы, быстро-быстро вела его к лестнице, прорезавшей светло-сливочное пространство и уводившей куда-то в темноту второго этажа. Зато запомнил запах; в графском доме пахло цитрусами, бергамотом или лимоном или еще каким витиеватым названием, непременно желтым или оранжевым. Еще пахло пылью, древностью антикварной мебели, бумагой и свечами, торчавшими из стен, как скрюченные пальцы старухи; но сильнее всего ощущался мягкий запах человека, человеческого тела, волос, одежды, пота; людской любви, поцелуя в лоб воскресным утром, смеха за обеденным столом, объятий перед сном, и Дэмиан сразу, едва ступив на бежевый палас прихожей, понял, что не забудет этот запах до конца жизни.       Однажды и у него будет дом, в котором поселится аромат человеческого жилища.       Графинька привела его в темно-зеленый коридор, завешанный массивными картинами в деревянных рамах, словно хозяину очень не нравились обои с изображением лесных деревьев, и он пытался прикрыть их живописью как можно сильнее. Рассмотреть полотна не позволили, тут же пришлось бежать до квадратной темной двери, ручка которой была сделана в форме птичьей головы с изогнутым клювом. Под мышкой графиньки по-прежнему сиял мяч, казавший неуместно-ярким на фоне приглушенных красок второго этажа, в самом деле, будто звезду сняли с неба и принесли в дом; птичья ручка сдвинулась вниз и выпустила из комнаты густое облако табачного дыма, от которого оба ребенка немедленно закашлялись, и мяч, выскользнув, укатился в темноту.       — Это что такое? — донеслось грозное изнутри, и у Дэмиана от страха задрожали коленки.       Но графинька не дрогнула.       — Папа!       — А-а, моя маленькая морошка, — произнес тот же голос, теперь заметно менее грозный. — Что такое, довела гувернантку до белого каления и пришла меня доводить?       Дэмиан замер, не понимая, ругается голос или нет. Слова говорит определенно ругательные, но звучит так, словно бы улыбается; графинька бесстрашно запрыгнула в облако дыма, полностью скрывавшее комнату, тут же выскочила обратно, схватила Дэмиана за обе руки (перчатки, перчатки, незабываемые перчатки) и втянула за собой.       Дышать приходилось через раз, иначе кружилась голова.       Из погруженной в табачный туман комнаты вынырнули две фигуры. Одна сидела в глубоком, отделанном кожей кресле, со спинки которого глядела отрезанная голова лисицы, кривовато набитая чем-то изнутри, с разомкнутыми челюстями; у этого мужчины волосы были золотые и вьющиеся, глаза — карие, но не ясные, как у отца Августа, а темные, как орех, а черты лица терялись в завитках густой светлой бороды, но судя по положению усов, он улыбался, рассматривая графиньку. Интуиция подсказывала, что это граф.        А второй…       Второй лишь на секунду показал свое лицо из пелены и тут же поспешил в нее снова спрятаться. Но Дэмиан все равно его запомнил; у мужчины была квадратная челюсть, приплюснутая морда, всклокоченные волосы непонятного цвета и — страшнее всего — глаза, похожие на блюдца, светло-голубые, пустые, без той черноты, что есть по центру глаза у каждого живого существа; никогда прежде Дэмиан не видел ничего подобного и был даже рад, что этот мужчина решил подняться и уйти к укутанным табаком стенам.       — Папа, — графинька залезла на колено бородатому и потрогала пальчиками завитки его усов, — это Дэмиан из деревни. Ему нужно тебе что-то сказать.       — Что такое? — граф сразу перестал улыбаться, оценив, вероятно, рванье, в которое Дэмиан был одет. — Это не разрешается…       — Ну пожалуйста, папа! Он мой друг. Он поиграл со мной в мяч.       — Морошка, так же нельзя…       — Если уж кто-то добрался до самого графа, то стоит выслушать, — произнес голос из пелены, спокойный, равнодушный, наверняка принадлежавший монстру с голубыми глазами; от одного лишь звука этого голоса становилось холодно. — Наверняка дело стоящее.       — Дело стоящее! — подтвердил Дэмиан, и голос его по непонятным причинам пищал, словно у птички.       — Тогда это мужской разговор, — рассудил граф. — Не для девичьих ушек.       — Но я не хочу уходить! — канючила графинька. — Хочу остаться здесь!       — Ты знаешь, что тебе нельзя в сигарную комнату.       — Папа!       Она игриво скуксилась, выпятила губу, задрыгала ногами; Дэмиан и представить себе не мог, чтобы ему позволили вот так вести себя с мамой или уж тем более с папашей, даже если бы тот не ушел.       — Детка, а пойдем, ты покажешь мне свой кукольный дом? — пелена выплюнула голубого монстра, и тот ловко подхватил графиньку на руки, сняв с колена отца, поставил рядом с собой, взял за ручку (ах, прикоснуться бы еще раз к перчатке!..). — Как там поживают Матильда и Бен?       — У них родился ребенок, — графинька немедленно переключилась на эту тему, позабыв про Дэмиана. — И знаешь, что? Это собака!       — Чего не бывает!       Они вышли; за спиной хлопнула дверь, и чья-то рука, вынырнув из тумана, подала графу сигару, а Дэмиан с ужасом понял, что людей в дымной комнате больше, чем казалось.       — Я слушаю вас, юмену.       Он жег этим словом нарочно, прекрасно зная, что деревенский мальчишка спасует перед недоступным древним языком.       Но Дэмиан не такой. Дэмиан знает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.       — У меня к вам просьба! — заговорил он, все еще пища по-мышиному и ненавидя себя за это. — Научите меня читать!       — Что?       — Читать! Ну… читать! — недоумение на лице графа было настолько очевидным, что Дэмиану самому стало стыдно за столь дерзкую идею. А минуту назад все казалось таким отлично спланированным и логичным… — Господин граф… Я очень хочу научиться читать, чтобы… что-бы быть по-лезным… графству! Я…       — Разве я похож на мецената? — голос графа снова стал грозным, как в самом начале, и от страха Дэмиан едва не обмочился, вцепился пальцами в край рубашки, разрывая давно истлевшую ткань на тонкие полоски. — Хотя конечно, я ведь трачу на тебя свое драгоценное время…        — Пожалуйста…       — Послушай сюда и пойми как следует, — каждое свое слово граф отбивал кулаком по подлокотнику кресла, отчего лисья голова подрагивала, будто в испуге, — ты не станешь тратить мое время. Ты не станешь больше являться сюда. Если я еще хоть раз увижу тебя возле своего дома, мальчишка…       — Вы не можете так поступить! — стоя на краю пропасти, Дэмиан решил подпрыгнуть, чтобы хотя бы умереть красиво. — Так нельзя! Есть же в вас что-то человеческое, что-то хорошее… у меня есть мечта! Я хочу жить иначе! И вы в силах мне с этим помочь. Если бы я был в силах с этим кому-то помочь, я б помог!       И замер, очень гордый за свои аргументы.       Граф выдержал короткую, презрительную паузу, после чего спросил:       — Как твоя фамилия, наглый мальчишка?       — Дель Драгон, ме… мену.       Фамилию принес папаша из того края, откуда явился, чтобы жениться на маме. О его жизни до Пуруса Дэмиан ничего не знал и даже примерно не представлял, что скрывается за двумя этими словами, «дель Драгон»; впрочем, кажется, графу они тоже ничего не сообщили. Его лицо не изменилось, взгляд остался таким же пустым и равнодушным.       — Значит, Дэмиан дель Драгон. Что ж, — он приложил сигару к губам, но не затянулся, лишь позволил дыму коснуться бороды, — впечатли меня, и тогда я подумаю над твоей просьбой.       — Как впечатлить?       — Ну, как тебе захочется. Прояви фантазию. Можешь, например, станцевать.       Дэмиан не умел танцевать.       Сколько в комнате было людей? Пять? Может, десять? Даже стен не видно, не поймешь, насколько помещение большое; и все эти невидимые десятки, прячущиеся в табачном дыме, будут смотреть на то, как Дэмиан пытается впечатлить графа?       Но у него ведь есть мечта, ведь есть цель! Нельзя отступать. Не теперь, когда желанное стало так близко…       Вздохнув, он сделал шаг к графу и покорно попытался что-то изобразить. Попробовал вспомнить, как двигались взрослые во время зимнего праздника и на празднике урожая, но те всегда плясали парами, а в одиночку никто танцевать не пытался. От запаха табака голова кружилась, и земля будто бы уходила из-под ног; он попытался обернуться вокруг своей оси, запнулся на ковре, который просто не увидел из-за дымовой завесы, едва не упал и заставил графа расхохотаться почти до слез, но — этот смех был единственным.        — Какой же ты жалкий, Дэмиан дель Драгон, — презрительно фыркнул граф, откладывая сигару. — Жалкий мальчишка, жалким рожденный, и жизнь твоя всегда будет одинаковой — жалкой. Даже твое унижение не может меня развеселить, настолько ты ничтожный, мелкий, нескладный; я дам тебе три секунды, чтобы убраться, иначе прикажу кому-нибудь, чтобы тебя убрали, и поверь, ощущения тебе не понравятся…        Дэмиан замер, нелепо согнувшись посреди своего жалкого танца, вжал голову в плечи, вдруг словно увидев себя со стороны: худой оборванец в богатой комнате, жалкий бедняк перед креслом графа, ничтожная чернь, сунувшаяся туда, куда явно не стоило. Лисица над плечом мужчины теперь смотрела угрожающе; и Дэмиан очень явственно представил свою голову пришитой к подлокотнику, развернулся и бросился бежать, сопровождаемый грохочущим, оглушающим хохотом. Кажется, граф даже хлопал себя по колену. Вот насколько Дэмиан жалок. Вот до чего нелепа его просьба, его желание… бессмысленная мечта!        Выскочив в коридор, он помчал к лестнице, чудом не слетел с нее, перепрыгивая по три ступеньки разом, и ринулся к парадному выходу, чтобы сразу оказаться на улице, а не в саду, и не видеть графиньку, не краснеть хотя бы перед ней; рядом с дверью стоял юноша в розовом, рассмеявшийся при виде перепуганного оборванца, и галантно открыл ему дверь, снабдив на прощание болезненным пинком под зад.        Дэмиан по инерции подскочил, перемахнул через крыльцо, покатился по земле и разлегся на ней, носом вниз, ладонями потирая себя пониже спины. Было даже не особо-то и больно, за свою жизнь он успел испытать боль и похуже; но в душу закралось новое, незнакомое доселе, горькое чувство: униженность, и как бороться с ним, он не имел понятия.        Да, униженность. Унижение. Униженный Дэмиан. Мало того, что над ним посмеялись, поиздевались, выгнали, так еще и какой-то дверной юноша в розовой рубашке позволил себе пнуть крестьянского мальчишку, будто блохастую кошку. А сам ведь не сильно далеко ушел! Велика ли честь, стоять на дверях и на гостей орать! Дэмиан бы тоже это смог, если бы ему дали шанс!        Рыдания душили, хотелось взвыть, но почему-то удавалось лишь скулить тихонечко, вытирая слезы о землю; когда чья-то сильная рука схватила за плечо и, дернув, подняла, Дэмиан даже не вздрогнул, лишь продолжил плакать.        В поле зрения появилось круглое лицо, обрамленное золотыми волосами с остатками завивки, из-за которых локоны казались слегка неряшливыми; серые, как крысиная шерсть, маленькие глазки смотрели с сочувствием, сухие, будто у старика, губы были плотно сжаты, а от носа ко рту шел тонкий розоватый шрам непонятного происхождения.        — Эй, не реви, — сказал человек, держа Дэмиана за плечо и ладонью отряхивая его одежду, хотя та все равно была очень грязной. — Понимаю, неприятно…        — Не трогайте меня! — хотелось с боем вырваться и сломать сероглазому челюсть, но удавалось лишь вяло протестовать и барахтаться на его руках.        — Папа с тобой немного перегнул. Это ему даже я сказал, — произнес тот, игнорируя всякие возражения; Дэмиан слегка притих, осмысляя услышанное, и с большим интересом заглянул в странное нескладное лицо. Кажется, на вид и правда довольно юный; выходит, графёнок?        — Дэмиан, значит. Дэмиан дель Драгон. Красивое вообще-то имя, три раза «д», — графёнок отпустил его и сделал шаг назад, рассматривая. — В чем твоя идея фикс?        — Что?        — Я говорю: какую жизнь ты хочешь? Спрашиваю, потому что ты сумел меня немного удивить. Обычно вы, крестьяне, хоть и нищие, но гордые, особенно такие молодые мечтатели, как ты. Сразу ведь понятно было, что папа тебе навстречу не пойдет, но ты все равно решил станцевать. Значит, тебе очень нужно добиться, чего ты там добиться хочешь. Так расскажи мне? Быть может, я сумею чем-то помочь.        Дэмиан тоже поджал губы, ловя себя на том, что повторяет за графёнком; идея была в том, чтобы жить иначе, но к этому моменту он уже начал подозревать, что это слишком размытое понятие. Иначе.        — Я хочу… получить образование, — произнес он, тщательно выговаривая каждое слово, так что даже рот заболел. — Работать в городе и жить прилично… я не хочу до конца жизни по лесу бегать и коров доить!        Графёнок задумчиво выслушал, часто моргая.        — Знаешь, жизнь не так-то проста. Даже умение читать не гарантирует тебе успех, — предупредил он каким-то высокомерным тоном, от которого в животе завязался плотный комок. — Но, но… но я не знаю…        Бросил взгляд на дом, и Дэмиан посмотрел туда же, мигом погрузившись в противные, липкие воспоминания о своем первом унижении.        — Но ладно, — произнес графёнок вдруг, даже ногой притопнул, придя к какому-то решению. — Вот что. Дэмиан дель Драгон. Я тебе помогу, а ты с первого жалования, где бы ты его ни получил, выпей за меня стаканчик…        Дэмиан стоял неподвижно, еще не до конца поверив в то, что это не шутка. Вдруг над ним снова решили посмеяться? Вот сейчас разомкнутся тонкие губешки под шрамом, и графёнок скажет: «Спой мне, птичка-синичка»?        Худая рука в белой плотной перчатке нырнула под полу кафтана, посеревшего от табачного дыма, и оттуда выскользнул листок бумаги, сложенный каким-то заумным способом, так что с одной стороны у него была ровная поверхность, а к другой прилип треугольный уголок.        — Это конверт, — пояснил графёнок, увидев недоумение Дэмиана. — В нем письма посылают.        Руки немедленно затряслись. Письмо! Настоящее?!        — Я часто помогаю отцу в сигарной комнате. Намедни заходил мэр Омма и в числе прочих жалоб упоминал, что от библиотекаря сбежал уже пятый помощник, и теперь этот упомянутый библиотекарь постоянно ходит и ноет, что сам не справляется с работой. Я подумал, что если ты сможешь выдержать нрав этого… кренделя, то, пожалуй, тебя и правда ждет большое будущее, — конверт перекочевал в руки Дэмиана, и бедняга замер, не веря глубине своего счастья, ощущая каждым миллиметром кожи шершавое и ласковое прикосновение желтоватой бумаги. А какая тяжесть, а какие четкие, резкие грани! Так приятно провести по ним пальцем, ощутить волокнистость, вдохнуть аромат чернил…        Но последнее не при графёнке, конечно.        — Пожалуйста, сосредоточься, — попросил тот, поняв, что Дэмиан совсем обомлел от столь щедрого дара. — На конверте написан адрес библиотеки. Иди туда. Это в Омме, но вероятно у тебя есть родственник с лошадью, который поможет доехать… деревня же… внутри конверта, ты слышишь, чудак? Внутри конверта лежит письмо, которое я написал от лица папы. Я хорошо умею подделывать его почерк, а фамильную печать отец в принципе всегда везде забывает… отдай конверт библиотекарю, вот на этом адресе, в городе Омм, и он возьмет тебя в помощники. Там и научишься всему, там книг буквально библиотека целая. Понял? Справишься?        — Понял, — пролепетал Дэмиан, трепетно и нежно прикладывая конверт к груди. — Справлюсь. Спасибо!        — Пожалуйста, — графёнок вытянул руку и провел пальцами по волосам Дэмиана. Ощущения от его прикосновений были иными, чем у графиньки; перчатка плотная, холодная, будто бы слегка резиновая, цепляет больно волосы, но все равно сквозь нее ощущается тепло руки, худой и жилистой, тоже как у старика. Интересно, как он получил свой шрам между носом и губами? Конь лягнул? Корова боднула неудачно? Нет, вот так шрамы обретают лишь крестьяне; графёнка, наверное, ранили на дуэли, или, может, он выпал из седла и напоролся на свой же фильдиперстровый садовый забор…        — А теперь поспеши домой, — посоветовал графёнок, отступая. — Мне нужно поскорее вернуться в сигарную комнату, я сказал, что на две минуты отойду, а прошло уже не менее четверти часа…        — А вы соврите ему, что я никак не хотел убраться, — посоветовал Дэмиан. — И что вы со мной разобрались, потому и ушло время. Отец вас за это еще и похвалит, а мне уже все равно будет — я в город еду…        Графёнок удивленно приподнял брови.        — Дельный совет! Спасибо!        И повернулся, направляясь к крыльцу; через приоткрытую парадную дверь за ними наблюдали любопытные глаза юноши в розовом.        — Я вас не забуду, — прошептал Дэмиан, пряча письмо. — Никогда не забуду…        И только на спуске с холма до него дошло, что придверный лакей наверняка услышал слова графёнка о подделке почерка, но не поднял шум, не поспешил ябедничать, и даже когда их взгляды с графёнком встретились, ни один не занервничал, хотя казалось бы, причин для волнений тут же возникла целая котомка.        Что и говорить, Дэмиану никогда не понять нравы высшего общества!        Дэмиану никогда не понять нравы семьи дель Драгон.        Едва он ворвался в свой домик, счастливый, словно поцелованный самим Нами, размахивая над головой драгоценным конвертом и волшебным письмом, то наткнулся на холодный, колкий взгляд матери и тут же утратил всякий вкус счастья. Без сомнений, мама была недовольна сыном.        Крайне недовольна.        — В чем дело? — Дэмиан сразу начал защищаться.        Мама медленно встала со своей скамейки, давя на него не только шириной, но и ростом.       — Тебя не было ужасно долго, — произнесла она строго. — Твою корзинку принесла Катерина. Мы думали, тебя могли сожрать дикие звери…       Почувствовав опасность, заработал мозг в его голове. Итак.       Корзинку и правда принесли; он планировал забрать ее по дороге домой с дерева, куда повесил перед визитом к графу, но совсем про это забыл, ведь на той же ветке ее уже не было, а счастье обладания письмом заставило поблекнуть все остальные чувства. Значит, его маленький побег вскрылся.        В идею, что Дэмиана задрали животные, никто на самом деле не верил. Во-первых, мама не плакала, а если бы она и правда полагала, что единственного мужчину в доме убили, то наверняка разрыдалась бы. А во-вторых, она бы тогда бегала по лесу и искала его, в надежде, что Дэмиан еще жив, что еще можно помочь; а не ждала бы у стола с совершенно спокойным видом.       Вероятно, кто-то видел, как беглец направлялся вверх по холму. Возможно, та же Катерина. В каждой бочке затычка!.. Лучше б в своей реке утонула!       Все эти умозаключения позволили ему не поддаться эмоциям, не разрыдаться на месте и даже не броситься матери в ноги, а остаться стоять прямо, спрятать письмо за пазуху, поближе к сердцу, и скрестить руки на груди. Над печью зашевелилось, и из темноты показалось два любопытных сапфира — Стефан желал зрелищ.       — Я был в графском доме.       Нет смысла отрицать то, что уже всем очевидно.       — И что, скажи на милость, ты изволил там делать? — мама скрестила руки на груди.       — Я ведь уже говорил тебе, — сказал Дэмиан, хотя на самом деле, кажется, не говорил. — Я хочу жить иначе. Я отправлюсь в Омм, поступлю на службу к библи… библиаптекарю, научусь читать и стану очень умным!        Кажется, этими словами ему удалось по-настоящему удивить маму; широко распахнув зеленые глаза, она рухнула на скамейку, так, что задрожало старое слабое дерево, и раскинула руки в стороны, будто посылая к небесам какое-то немое возражение.        — Как в Омм? Как на службу?..        — Мама, ты должна меня понять, — Дэмиан принялся мерить широкими шагами крошечный домик, натыкаясь на стены и позволяя развешанному под потолком белью ласково гладить свое лицо. — Мама, я другой. Я это всегда чувствовал, всегда знал. У меня внутри книга, мама, и каждый раз, когда я вынужден заниматься какой-то тяжелой работой, таскать воду или стирать в речке простыни Стефана, эта книга рвется. Скоро ее совсем не останется, мама. Пока этого не произошло, я должен успеть что-то предпринять, что-то сделать! Я хочу стать образованным и умным, заработать много денег и жить в красивом теплом доме! С кроватью, с кабинетом, с комодом в кабинете…        Мама слушала, шокировано молча, но стоило ему прервать речь, чтобы пофантазировать на тему комодов, как в ней проснулся голос.        — Ты сошел с ума! Мой сын сошел с ума! — провозгласила она, размахивая руками, будто пытаясь подозвать к себе невидимых, но очень осуждающих свидетелей. — Посмотрите, поглядите же, он сумасшедший! Какая кровать, какой кабинет? Дэмиан дель Драгон! Не можешь же ты в самом деле, на полном серьезе, нас бросить?        Стало как-то горько, сжалось горло, заныло сердце; но он сжал кулаки и постарался найти компромисс:       — Я вам буду посылать деньги, когда начну зарабатывать. Вам даже лучше заживется.       — А как мы должны без тебя справляться? Как я должна справляться без тебя? Посмотри вокруг, Дэмиан! Хочешь оставить все это на одну меня? Я должна рубить дрова, я должна ходить в лес за корешками, мне стирать и заботиться о твоем брате?        Над печью снова зашевелилось. «Твой брат»…        — А что, по-твоему справедливо, что все это упало на мои плечи? Что все это делаю я один? — Дэмиана сильно трясло, а от обиды слова цеплялись за горло и вырывались наружу противным кваканьем. — Я тоже… я тоже… не хочу все это делать! Между прочим! Никогда не хотел!       — Но если не ты, — злилась мама, — то кто о нас позаботится?       Метнувшись назад, Дэмиан врезался спиной в дверь, скользнул по ней, будто перестал чувствовать ноги, ударился лопаткой о дверную ручку и выстоял; боль пронзила спину, руки, тело, добралась до головы и поставила там все на свои места. Что это такое, что за драматичные падения перед лицом жестокой реальности? Он не может отступить и сломаться, не теперь, когда зашел так далеко, когда добрался до вершины холма, до сигарной комнаты…       — Я ведь не виноват… не виноват, что я твой сын, — заговорил он. — Что папа ушел — тоже не я сделал, и Стефана делал не я. Я ничего из этого не выбирал. Так распорядилась судьба, и, мама, я не хочу так жить. Я хочу большего. Я могу больше. Поставить на себе крест потому, что некому носить домой воду? Ты взрослая. Реши это сама.       — У тебя нет сердца, — шептала мама. — Сердца нет, чести нет! Если меня тебе не жаль, посмотри на Стефана…       Усилием воли Дэмиан заставил себя не смотреть на Стефана, но пылающие глаза брата сами выжгли на нем дыру.       — Стефан, Стефан, — бормотал Дэмиан. — Откуда ты знаешь, что с ним будет? Может он умрет через год! Он ведь все время помирает. А я упущу шанс, может быть, единственный шанс, и уже никогда не выберусь…       Спина болела; наверное, будет синяк.       Зашуршало; из темноты под потолком комнаты вынырнули худые голые колени ребенка, затем скользнуло тело, ударилось пятками о старые доски пола, встало; Дэмиан смотрел в противоположную сторону, но все равно видел перед внутренним взором брата. Щеки румяные от тепла, волосы в локонах.       — Фиг тебе, — прошипел Стефан, — фиг, а не моя смерть. Я никогда не умру!       Удалось даже рассмеяться. В смерти равны все: и Стефан, и Дэмиан, и даже графёнок с графинькой и их жуткий граф.        — Хочешь уйти? Уходи! Я сам буду все делать! — заявил Стефан. — Я сам со всем справлюсь! Я сильный!        Он не сильный.       Дэмиан медленно втянул носом воздух, ощущая, как наполняются миллиметр за миллиметром легкие. Вообще, он надеялся, что все пройдет немного иначе. Не хотел ругаться, не планировал превращать последний вечер дома в скандал, наоборот, почему-то думал, что мама оценит его рвение к учебе, даст на дорожку хлеба, непременно в мешочке, зачем-то привязанном к палочке, как в сказках, и поцелует на прощание. Но, похоже, Дэмиан был слишком наивен. Мама ни за что не отпустит единственного мужчину.        И, понимая, что ситуация и правда критическая, и намерения Дэмиана вполне серьезны, она села на скамейку, согнулась, прижала к лицу пухлые ладони и разрыдалась, громко и протяжно, словно волчица, оплакивающая волчонка. По лицу Дэмиана тут же побежали такие же слезы, словно прорвало плотину, будто дамбу подняли, выпуская безудержные холодные потоки в мирный ток теплой реки.       Душно, плохо, в нос забирается запах плесени, раздражая его нежные внутренности, в горле ком, глаза колет; Дэмиан нащупал рукой дверную ручку и толкнул дверь наружу, впуская в дом немного дыхания весны и сияния Нами. Ну зачем ты плачешь, мама? Как тебя утешить…       Взгляд наткнулся на Стефана.       Брат стоял перед печью, миниатюрный, худой, фарфоровый, хотя общая для них обоих смуглость уже проступила в его тоне кожи. Волосы напоминали медную корону, прижатую к черепу, сапфировые глаза неприязненно, высокомерно рассматривали Дэмиана; даже в позе его сквозили изящество и уверенность, смотревшиеся почти нелепо в бедном доме, в кривой улыбке на губах скрывалось недопустимо много презрения. А главное, он совсем не плакал, глаза были сухими, как пустыня. Пока Дэмиана трясло и рвало на части, Стефан сохранял спокойствие древней ели, возвышающейся над всем остальным лесом.       Сошел с места, плавно приблизился к рыдающей матери, погладил ее по плечу и произнес, метнув в старшего брата исполненный недовольства взор:       — Я-то тебя никогда не оставлю. Я ни за что не умру.       Дэмиан сам не понял, что вырвалось из его груди; то ли стон, то ли вскрик, а может, всхлип, просто очень жалобный и громкий. Спасаясь от сжирающей все как лесной пожар боли, он вырвался на крыльцо дома, помчался в лес, стараясь двигаться как можно скорее, чтобы ветер срывал слезы со щек, и метнулся в сплетение деревьев, показавшееся вдруг таким родным, каким так и не сумел стать старый дом. В ушах продолжали стучать рыдания матери, ее крики, ее упреки; червячок сомнений уже вовсю точил мозг, нашептывая вопросы о том, как в самом деле маме и брату придется добывать воду и искать пропитание, как им справляться, теперь, когда ушел папаша. Но папаша выбрал маму и хотел завести еще одного сына. Папаша на все это пошел добровольно, пусть и не мог заранее знать, что Стефан окажется больным и противным. А Дэмиан? Дэмиан просто родился, да еще и первым, еще и здоровым; за пазухой у него была призрачная, слабая, единственная надежда на спокойную жизнь, на благополучие, на спасение с полумертвых улиц Пуруса. Разве можно отказаться от всех этих шансов лишь потому, что мама запретила идти? Нельзя, так нельзя; за свой шанс нужно хвататься зубами.       Дэмиан остановился посреди рощи, задумчиво рассматривая стройные деревья, чесавшие ветвями пузо низких облаков.       Он понятия не имел, в какой стороне Омм, а спросить у мамы не додумался.