/3. Лошадь

      Помолившись Абети Аинай, не помня слов, но от всего сердца, Дэмиан отправился в путь, следуя за Нами, плывшему по небосводу к горизонту. Он слышал от отца Августа или, может, в других историях, что для путешествий по миру существуют карты, но сам их никогда не видел, и даже о сторонах света имел лишь смутное представление. Мама учила, что на востоке солнце заходит, а на западе восходит. Значит, сейчас он идет на восток. Остается лишь надеяться, что Омм именно так. Звучит ведь как-то по-восточному, да? Ом-м.        Но по роще пробираться не так-то просто. Приходится все время смотреть под ноги, чтобы не запнуться о корень какой-нибудь липы и не свернуть себе в падении шею, а ведь еще нужно осматриваться, чтобы случайно не пропустить момент, когда из деревьев вынырнет город. Поэтому лучше бы выбраться на дорогу. Там хотя бы можно спокойно идти.        Это сделать нетрудно. Хотя Пурус ничтожно редко встречает путников, по дороге порой ездят торговцы или перегоняют скот, и запах дерьма, идущий от нее, успешно пробивается через сплетение ароматов леса. Найти дорогу проще простого; сложнее понять, в какой стороне Пурус, а в какой — надежда.        Пробравшись через паутину кустов, державшихся друг за друга ветвями, словно влюбленные перед разлукой, Дэмиан вывалился на дорогу и несколько мгновений стоял на четвереньках, поливая присыпанную песком землю горькими слезами так бурно, что будь в песке укрыто хоть одно семечко, на этом месте немедленно выросли и распустились бы алые розы. Червь сомнений шептал, что стоило бы поаккуратнее с водой, что неизвестно, когда в следующий раз удастся напиться, так что нужно перестать плакать; но рыдания никак не выключались. Почему мама так поступила? Зачем? Может, ей и удалось бы отговорить Дэмиана от ухода, если бы она попыталась подойти ко всему иначе. Может, он мог бы учиться у Августа, не в Омме, остаться рядом с семьей, помогать ей днем, а ночами…        Или они отправились бы в библи-оптику все вместе. Все вместе, так ведь тоже можно, да? Построили бы себе жилище из брошенных книг и жили бы там втроем, тихонечко, Дэмиан на службе, Стефан, как всегда, больной в постели, а мама помогала бы по хозяйству, там ведь тоже наверняка хозяйство найдется. Да, не было никаких причин устраивать скандал и ругань. Так для чего?..        Может, вернуться? Повернуть обратно, попросить прощения, высказать эти свои идеи. О чем-нибудь договориться. Общий язык, общие цели. Ведь они тоже наверняка хотят жить иначе! Кушать как следует, починить прохудившуюся крышу…        Дэмиан поднялся, отряхнул колени, глянул в сторону, не зная, там ли Пурус, и с прискорбием сказал сам себе, что ни за что не вернется. Больше никогда его нога не переступит порог дома, ни за что не запихает он свое тело обратно в ту же унылую коробку. Почему он должен пресмыкаться, выпрашивать право на учебу, предлагать условия и договоры? Он добрался до холма, он уговорил графёнка дать письмо (ну, или что-то вроде того); свои усилия Дэмиан уже приложил, так что теперь пусть мама…        Вздохнув, он зашагал по дороге, снова в сторону Нами, решив про себя, что если на том конце окажется Пурус, то он заглянет в дом к отцу Августу и попытается договориться с ним. Август добрый. Он поможет…        И почему Дэмиан в тот раз не решился зайти в церковь?        Приближалась ночь, и краски вечера превратили рощу в диковинную страну. Планеты изливали на мир свои лучи, заставляя воздух играть зеленым, синим, кирпичным. У Дэмиана уже давно болели ноги, но с каждым шагом боль, казавшаяся уже максимальной, обретала все новую и новую глубину. Жажда драла горло, да и голод тоже начал напоминать о себе, но соваться в лес в поисках пропитания было слишком страшно. Обычно Дэмиан туда ползал лишь при свете дня, да и то порой натыкался на какого-нибудь зверя, от которого приходилось прятаться на дереве; вечером же знакомые дубы и сосны приобрели совсем невозможный вид. Что это, ветви, тянущиеся к небу, пушистые лапы елей, покачивающиеся, словно руки танцовщицы? А может то — спины и лапы чудовищ, прячущихся в густой клубящейся тьме? В деревне ночью бывает тихо, лес же, кажется, засыпать не умел; Дэмиан слышал треск ветвей, чьи-то шаги, скольжение когтей по коре, и вой, и крики, и стрекот. Каждый отдельный звук заставлял его вздрагивать, вскрикивать, паниковать; и даже в ликах планет, висевших этой ночью на удивление низко к земле, он видел тревожные зловещие символы и верил, что огромные светила прильнули к Анэзии лишь затем, чтобы посмотреть на смерть Дэмиана дель Драгон.        В висках стучало, червь сомнений отрастил руку и вооружился молоточком. Порой перед глазами начинали проплывать какие-то диковинные пятна, особенно если уставший Дэмиан останавливался и пытался отдышаться; тогда он пускался бегом, спасаясь от невиданных чудовищ, порожденных не то его же мозгом, не то недружелюбным миром вокруг. Похолодало, поднялся ветер; однако прикосновения потоков воздуха дарили хотя бы иллюзию тепла, будто целовали в лицо и в щеки, и только благодаря им он мог устоять на ногах.        Благодаря им и, может быть, еще своему необыкновенному упрямству, все время напоминавшему о том, что нужно идти, идти, идти…        В роще что-то стукнуло, возможно, упала шишка, хотя время для них еще не пришло; в ботинках неприятно хлюпало, болело, однако света планет не хватило бы, чтобы понять, в чем корень проблемы; оставалось лишь смириться, сжать зубы и идти дальше. По крайней мере, он точно не движется к Пурусу, в таком случае уже давно сидел бы под порогом отца Августа и плакался о своей судьбе. Значит, Нами указал ему правильное направление. Но ведь на свете наверняка есть и другие города? Архиепископство, о котором говорил Август? Как знать, приведет ли дорога к тому, кому предназначалось письмо?..        А еще очень хочется пить, но думать о воде сейчас не время. Чем больше об этом думаешь, тем злее жажда. Нужно переключиться. Например, птицы. Птицы! Их так много и разных, они абсолютно прекрасны. Птицы… цветные перья, звонкие голоса, маленькие темные глазки. Хотел бы Дэмиан тоже стать птицей! Взлететь…        Останавливаться на ночлег слишком страшно. Вдруг зверь, вдруг разбойники, пусть о них и никогда ничего не было слышно в Пурусе. Да и что, если библи-помощник найдется раньше, чем Дэмиан дойдет до Омма, и все окажется зря? Это будет обидно.        Поэтому он шел, с усилием переставляя ноги для каждого шага, и поглядывал на небосвод, высматривая нетерпеливо зарю. Но раз до этого момента Абети Аинай не явилась из своего королевства и не забрала его душу, то, быть может, не так все плохо?..        Рассвет пах жженым сахаром и вишней. Дэмиан почти не верил тому, что провел на ногах целую ночь, не упал, не умер, хотя и чувствовал, что силы почти на исходе. А дорога все вилась и вилась, уходила вперед, вперед, вдаль, до горизонта и за него, словно бесконечная, немилосердная, жестокая лента, ведущая прямо к вратам Нави, к подолу Абети Аинай. А что, если графёнок пошутил, и на самом деле нет никакого Омма, никакого города, ничего, кроме Пуруса — в целом-целом мире?        Издали послышались отголоски цокота копыт, и Дэмиана хлыстом по лицу хлестнул страх. Это какой-то зверь, дикий конь или всадник без головы! Это наи, у которого копыта вместо ног, а в руках секира, демон, пожирающий детей, волк, прикинувшийся овцой, чтобы подобраться ближе. Он убьет, он сожрет, он ранит; нужно спасаться!        Хотя силы уже давно были на исходе — а может именно поэтому — Дэмиан резко перешел на бег, взметая подошвами пыль старой дороги. Вперед, туда, где небо еще было темным, где еще царила ночь, прочь от дня, скрывающего в себе загадочное чудище. Вперед, вперед…        Копыта приближались с каждым мгновением, неумолимо, безудержно; он уже смог различить, что их было не два, а четыре, значит, все-таки конь, а не наи с секирой. И было что-то еще: постукивание седла, лязг сбруи, шорох ткани; приближался всадник, вполне вероятно, даже человеческий и не обделенный головой. Но ведь всадник это, возможно, даже хуже, чем чудище…        От идеи броситься в лес удерживали лишь воспоминания о звуках, доносившихся из-за деревьев ночью: волки, медведи, драконы, мантикоры, наи знает, кто еще…        Конь без труда нагнал ребенка и замедлился, когда всадник потянул на себя поводья. Дэмиан тоже перестал бежать, понимая, что спастись все равно уже не удастся, и зашагал ровнее, но посматривал в сторону своего внезапного спутника с подозрением.        Да, это был всадник, и голова при нем, прикрытая шлемом с ремнем под подбородком, из-под которого не торчало ни пряди волос. Но странный какой-то, надо заметить, всадник; худые руки в белых перчатках крепко сжимают поводья, на пальцах кольца, прямо поверх ткани, на грациозном теле темно-зеленая куртка с перламутровыми пуговицами, на ногах светлые лосины, уплотненные с внутренней стороны, но сами эти ноги необычные, с широкими бедрами и узкими даже в сапогах лодыжками, а лицо юное, даже юношеское, безбородое, а глаза широкие, глубокие, любопытные, следящие с большим интересом.        Скоро Дэмиан не выдержал:        — Чего?        И ответил ему высокий, звонкий и бодрый голос:        — Заблудился, юноша?        Шокированный, он даже замер с занесенной для шага ногой; всадником была женщина.        Разве бывает, чтобы женщины ездили на лошадях? Разве не все они такие мягкие и бесполезные, как мама или Катерина, или погруженные в облако кружавчиков и оттого тоже бестолковые, как графинька?        — Я иду в Омм.        Всадница присвистнула, и Дэмиан понял, что впервые в жизни слышит свист женщины. В Пурусе девушки так себя не ведут. Поют, да, иногда танцуют, но свистеть…        — Амбициозно, — заявила девушка. — Возможно, даже чересчур. На лошади это почти сутки пути, а ты, судя по виду, и пары часов на ногах не продержишься.        Конь, размеренно шагавший вперед, фыркнул и тряхнул головой, как бы подтверждая слова хозяйки. Дэмиан вздохнул; захотелось заплакать, и слезы даже повисли на ресницах, но девушка, кажется, не обратила на это никакого внимания.        В руках зашуршал пропитавшийся по́том конверт.        — У меня вот… для библи… блибли…        — Библиотекаря?        — От графа Пурус.        Всадница ловко нагнулась, выхватила письмо; от нее пахло цветами, дорогими духами и молодостью, как от мамы до рождения Стефана.        — А-а, рекомендательное… интересно, — произнесла она, вынув лист из конверта и пробежавшись глазами по тексту. — Ты не похож, если честно, на человека, которого может рекомендовать граф.        — Вы умеете читать?!        Она глянула снисходительно, сверху вниз, но злости или презрения в ее взгляде не проскользнуло.        — Говорят, в Пурусе дела обстоят не лучшим образом. Вижу, что не врут.        — А я сказал графу, что хочу научиться читать, и он дал мне письмо, чтобы я к библиотекарю отправился. Вот так все и было.        — А почему не в школу?        — Школу?..        Кто-то, скорее всего, отец Август, рассказывал Дэмиану о том, что такое «школы» — такой большой красивый дом, куда ходят учиться дети. Но в Пурусе такого просто не было, школы обычно возникали в городах, а не в маленьких деревеньках. Да и кто будет работать, пока дети за партой?        — У нас такого нет.        — Похоже, дела в твоей деревне даже хуже, чем говорят слухи, — пробормотала всадница. — Ну ладно. Об этом пусть у графа голова болит…        Еще один изучающий взгляд, на этот раз несколько более неприятный, чем предыдущий, и, словно приняв некое решение внутри себя, девушка молча кивнула, схватилась за поводья одной рукой, а другую протянула к Дэмиану, наклонившись вбок.        — Давай я тебя подвезу, юноша. Как твое имя?        — Дэмиан…        Он задумчиво уставился на перчатку, не решаясь принять протянутую руку. Какой она будет на ощупь? Мягкой с колючестью, как у графиньки, или толстой прорезиненной, как у ее брата? И что значит эта помощь, как придется за нее отплатить? Как узнать, что всадница не обманет и не привезет обратно к маме?        — А вы сама куда едете? — решил спросить он, немножко надеясь поймать девушку на лжи, чтобы потом хвалить себя за догадливость и осторожность.        — Эта дорога ведет только в одно место — в Омм.        — А Омм на востоке?        — Омм на западе. Там, — она указала вперед. — А на востоке Пурус.        Дэмиан понял, что совсем запутался, и начал нервничать, так что девушка, прочтя с его лица все эти эмоции, позволила себе проявить инициативу, схватила за руку и затащила в седло до того играючи, что в груди проснулся стыд. Он что, совсем ничего не весит? А как же, ну… мускулатура? Все такое?        Перчатка оказалась мягкой и надушенной, из гладкой и блестящей ткани, а кольца на ней — холодными, металлическими, и прикосновение их к голой коже было несколько неприятным; не удивительно, что девушка надевала под них перчатки.        — Ты весь замерзший, как ледышка, — сказала она, и Дэмиан с удивлением обнаружил, что у него и правда зуб на зуб не попадает. — И пахнешь кровью. Что-то болит?        — Ноги…        А вот она пахла цветением вишни, немного морской солью и сладкой ванилью — то есть, почти как кондитерская в деревне, в которую Дэмиан так ни разу и не имел счастья заглянуть.        — Стоптал, что ли? Долго ты шел?        — С вечера и до сейчас.        — Всю ночь?        — Всю ночь, — сидеть приходилось близко-близко, прижимаясь друг к другу всем телом, и тепло другого человека обволакивало, убаюкивало, заставляло тяжелеть голову; Дэмиан упал затылком на грудь своей спасительницы, но та даже не вздрогнула. — Всю ночь…        — И как же так, что не нашлось ни одного родственника, желающего тебя проводить?        Моргнув несколько раз, он уставился в светлое небо, ничего перед собой не видя, кроме расплывающихся неясными пятнами облаков.        — Долгая история, долгая…        И голос звучал, словно у старика.        Путь оказался и правда ужасно длинным, но к счастью, стоило ногам расслабиться, как на веки навалился сон, и Дэмиан уснул прямо так, как сидел, привалившись к телу всадницы, раскинув руки и ноги в стороны, вертикально; она его не будила, вообще никак не беспокоила, и только стук ее сердца, размеренный и спокойный, пробивался сквозь сон.        Закат привел его в чувства; Нами нежно коснулся лучом лица, и Дэмиан послушно открыл глаза, улыбаясь этой ласке, думая, что уснул в роще после долгой прогулки. Но реальность обрушилась сверху, будто камнепад; шею пронзила боль, губы потрескались от жажды, желудок сжался, и лишь поддержка чужого тела и его тепло удерживала на краю отчаяния.        — Мено?..        — А-а, доброе утро, доброе утро, — произнесла всадница, зашевелившись. — Ты так крепко спал, что даже на остановках не просыпался…        Были остановки?!        — Будь я твоей мамой, ни за что не отпустила бы в такую долгую дорогу, — рассуждала девушка, вертя головой по сторонам. — Видно же, что не под силу! Но сейчас все хорошо. Мы почти добрались.        Дэмиан тоже завертел, осматриваясь вокруг, но видел лишь деревья, ничем не отличающиеся от тех, которые росли вокруг Пуруса. Как она может знать, что не стоит на месте? Вдруг все это — ложь, и на самом деле никуда они не ехали?        К губам прижалось горлышко бутылки, запакованной в расшитый бисером чехольчик.        — Но только один глоток, — предупредила она. — Не знаю, как давно ты не пил.        Возник ужасный, почти невыносимый соблазн хлебнуть от души, промочить иссушенное горло и умереть от счастья; но девушка опустила руку на плечо, впиваясь в кости перчаткой, и стало слишком страшно, чтобы обманывать.        Капля воды принесла небывалое облегчение, вселяя желание жить дальше.        И разговаривать.        — Могу я вас с спросить, мено?        — Я тебя слушаю.        — Как ваше имя?        Ах, но ведь «приличная девушка ни за что не сообщит свое имя крестьянину», или как именно тогда сказала графинька?..        — Меня зовут Норин, — произнесла всадница совершенно спокойно. — Я здесь в дипломатической миссии.        Что такое «дипломатическая миссия» Дэмиан не знал, но звучало весьма впечатляюще. Как что-то важное. Такое, что необходимо закончить, а не умереть где-нибудь в пути, на клыках волка…        — А почему вы не боитесь путешествовать одна?        — Чего же мне бояться прикажешь?        — Но как же? Дикие звери. Разбойники. Плотоядные растения. Браконьеры, — Дэмиан взволнованно покосился на лес, мирно стоявший в стороне. — Столько опасностей…        — Мне все это не страшно. Хочешь знать, почему? Я покажу, — Норин потянула за поводья, останавливая лошадь, развернула ее, поставив боком поперек дороги, и взмахнула рукой; и тут же земля, притоптанная поколениями путешественников, вспыхнула высоким, яростным пламенем, лизнувшим укрывающееся ночной тьмой небо. Наверное, таким же огнем горел Нами, жизнетворным, великим огнем, бесконечным и безудержным; у Дэмиана от одного лишь взгляда перехватило дыхание, а пламя взяло — и исчезло, словно было лишь миражом, обманом, иллюзией, порожденной измученным детским мозгом. Высокое, яркое пламя, исчезнувшее, не оставив ни одного уголька…        Норин рассмеялась — наверное, у Дэмиана было уж очень восхищенное лицо. Но он даже не смутился:        — Ничего себе! Ничего себе!        — Я знаю, красиво. Я тоже люблю то, как выглядит пламя, — она снова повернула лошадь и пустила быстрым шагом, увлекая Дэмиана подальше от места, где вспыхнуло пламя, и ему пришлось вывернуть шею, чтобы не упустить его из виду. А отводить глаза так не хотелось!.. — Поэтому я не боюсь ездить в полном одиночестве. Я — в высшей степени талантливая юная магея.        — А я мог бы так же?! — наивно спросил он. Хотя что мено Норин могла знать о случайно встреченном на дороге мальчике?..        — Давай подумаем, — сказала она, безжалостно даря надежду. — Сколько тебе лет?        Дэмиан уставился на свои руки, поочередно загибая пальцы, чтобы посчитать.        — Четырнадцать, мено.        — Четырнадцать! Какой ужас! А выглядишь на десять! Тебя дома совсем не кормят, да? Ну ладно. Четырнадцать, вообще-то, это хорошо. Четырнадцать, значит есть шанс, — произнесла она задумчиво. — Обычно говорят, что если до конца шестнадцатого года магия не проявилась, то уже и не проявится, но у тебя в запасе еще достаточно времени. Еще имеет значение, сколько в тебе человеческой крови. Если много, то шансы низкие. Если же только половинка, например…        Дэмиан задумался. В семье никто никогда не поднимал подобных вопросов, но ни у мамы, ни у папы, ни у Дэмиана со Стефаном не было ни крыльев, ни каких-либо еще признаков иного происхождения, так что…        — Наверное, много человеческой, — расстроился он. — Но папа был из далекой страны. Поэтому, возможно…        — Из какой страны?        — Я не знаю.        — А он колдовал?        — Никогда не видел…        — Что ж, тогда предугадать не получится. Но эй, не вешай нос, Дэмиан! Теперь все зависит от тебя. Прислушивайся к себе, ищи признаки, и, возможно, из тебя еще вырастет великий маг…        — А какие признаки мне нужно искать?        Она задумалась, глянула на свою ладонь, придерживая поводья одной рукой, и осторожно сняла сначала все кольца, а затем и мягкую перчатку, обнажив светлую руку с покрытыми белой краской аккуратными и очень чистыми ногтями.        — Во мне первым делом проснулось пламя. Это было очень приятно. Я зажигала свечу, садилась напротив нее и заставляла огонь принимать разные причудливые формы. Моя мама это заметила и отправила меня после школы в академию архимагии, но я прошла только на класс дочерей огня, с остальными элементами у меня не вышло, — рассказывала она, хотя Дэмиан почти сразу утратил нить повествования и просто рассматривал эту прелестную руку. Пальчики тоненькие, кожица вокруг ногтей розовая, но на безымянном пальце левой руки едва заметный заусенец, зато складки на том месте, где сгибается, тонкие и почти прозрачные, совсем не портящие вид. Приложив сверху свою ладонь, он расстроенно охнул, такой смуглой, грязной и уродливой она ему показалась.        — Так что, наверное, это мой совет: присматривайся к миру и смотри, реагирует ли твое тело как-то по-особенному на ветер, воду, огонь, молнию или, в крайнем случае, землю, — завершила она свою мысль, и в голосе слышалась улыбка. — Что, тебе нравится моя рука?        — Красивая рука…        — У тебя тоже очень красивые руки, Дэмиан. Они изящные и теплые. Только немного грязные. Так же, как и ты весь. Но грязь можно смыть. А мы приехали.        Оторвавшись от созерцания пальцев, Дэмиан вскинул голову и случайно стукнул Норин по подбородку затылком, на что та лишь бодро рассмеялась, совсем не обидевшись. Лес кончился, лишь порой еще попадались отдельные стройные деревца, невысокие, словно подгибающиеся под весом собственной кроны; зато из земли начали расти дома, словно кто-то рассыпал их семена по округе. От деревенских они мало чем отличались, такие же покатые крыши, круглые окошки и маленькие двери, разве что стояли чуть плотнее друг к другу, словно имели лишь одну общую стену с каждого бока. Отличались улицы: вместо извилистых тропинок, протоптанных от одного двора к другому его же жителями, здесь лежали прямые мостовые, выложенные крупными, гладкими от времени камнями, красного, коричневого или розового цвета, и в закатных сумерках их выгодно подкрашивало сияние огромной лампы, насаженной на шест прямо рядом с дорогой. Свет лился и в окно ближайшего домика, и из него, сверху, с неба, тоже светили планеты; казалось, что в городе никогда не наступает ночь.        В темноте показалась какая-то фигура, поглядела на всадницу с ребенком и пошла спокойно дальше.        — Город, — шептал Дэмиан, восхищенно вертя головой. — Это город, да?..        — Это предместья, — посмеиваясь, ответила Норин. — Тихо, тихо, не свались с седла, а то весь твой путь окажется напрасным! Сам город находится за стеной. И твой адрес, который на конверте, тоже там.        Дэмиан уставился на домики — у каждого было как минимум три стены, так о которой именно она говорит?        — А где…        Дорога взяла чуть вверх, но лошадь не спотыкалась, громко впечатывая подковы в камни на каждом шагу. Норин надела перчатку, кольца, выпрямилась и сделала серьезное лицо, мигом став какой-то холодной, отстраненной, строгой — должно быть, хотела въехать в город с конкретным, серьезным выражением деловой дамы в дипломатической миссии, чтобы создать впечатление. И Дэмиан невольно поддался той же игре, выпрямился, состроил мину, словно взрослый и умудренный опытом всадник, а не подобранный по дороге маленький бродяга; судя по тому, как дрожала грудь Норин, ей хотелось смеяться, но она сдерживала себя.        Показалась стена, зеленый Король услужливо осветил ее с небес, окрасив старую серую кладку в грязные изумрудные оттенки. На стены домов эта походила мало, тянулась от края до края мира, и скорее стоило бы называть ее не стеной, а забором, ведь даже калитка была в наличии; но у взрослых городских людей, видимо, и словарь тоже свой.        У калитки, высокой и крепкой даже с виду, стоял одинокий стражник в сверкающем доспехе, причем нарочно терся рядом с лампой на шесте, видимо, чтобы все видели, как сияет его тщательно натертый панцирь. При виде всадницы он не соизволил даже пошевелиться, лишь моргнул многозначительно глазами; створки калитки стояли открытые, и так ничто не мешало Норин и Дэмиану прибыть в город Омм.        — Вот и все, ворота проехали, — прошептала она, не переставая изображать строгость. — Я подкину тебя к библиотеке, а сама поеду в гостиницу, хорошо?        — Вы тут живете?        — Я в дипломатической миссии.        — Я не знаю, что это значит, — признался Дэмиан сконфуженно.        — Давно бы сказал! Значит, что мой работодатель послал меня в Э’Хебэл, чтобы я доставила кое-что важное одному местному жителю. Омм — лишь точка на моем пути. Я переночую здесь, а потом отправлюсь дальше.        — Значит, я больше вас не увижу? — расстроился Дэмиан.        — Ну что ты? Мир такой маленький, вечно с кем-то пересекаются дороги, — рассмеялась она. — Особенно если ты собираешься стать магом, Дэмиан. Тогда мы почти наверняка будем работать вместе. И еще увидимся с тобой.        — Я буду ждать…        Всадница рассмеялась, но это был не смех радости, нежности или умиления, нет; это был такой смех, каким говорят: «Ой, до чего же ты глупенький» или: «Да-да, конечно, так и будет, только не плачь». Что же это получается? Она обманула? Но зачем? Или может, Дэмиану просто показалось, что она рассмеялась как-то не так?        Лошадь остановилась, и Норин помогла спуститься на землю, придерживая за руку.        Чувствуя себя глубоко обманутым, Дэмиан взглянул на нее в последний — последний? — раз и решил добавить:        — Я вас не забуду.        — Ты даже фамилии моей не знаешь, — перчатка зарылась в его волосы, пронзая теплом до самых пят. — Это так мило, ты такой романтичный… живи осторожно, Дэмиан, но никогда не отворачивайся от своих же принципов. Я верю, что тебя ждет великое будущее.        Великое будущее… Верилось с трудом, но расстраивать добрую всадницу не хотелось; и, простившись, она уехала, а Дэмиан остался стоять, наблюдая ей вслед. Отчасти потому, что не хотелось расставаться. Но в то же время и из страха перед громадиной, возникшей за спиной.