/16. Эхо

        Путь до постоялого двора показался коротким, почти мгновенным, хотя в реальности расстояние никак не могло сократиться за те часы, что они провели в лесу. Наверное, вперед гнало нетерпение, ожидание теплой еды и уюта у очага; Эльза саркастически заметила, что "резвая лошадка домой быстрей бежит", но и ее шаги в этом направлении определенно были быстрее, чем в противоположном.           Хозяин заведения, высокий и худощавый мужчина непонятного происхождения, носивший салатовую широкополую шляпу и широкие штаны с клубничками, молча указал путникам на очаг, в котором бушевал огонь, и молча же пошел греть медовину, отчего по воздуху потянуло сладковатым весенним ароматом.           Эльза подтянула к очагу стул и начала раздеваться.           — Ну и видок у него, да? — зачем-то спросил Дэмиан громким шепотом, разматывая шарф, вросший, пустивший корни в промерзлое тело. — Еще эта шляпа...           Эльза сделала вид, что не понимает, о ком речь, но взгляд ее сам собой уплыл в сторону хозяина постоялого двора.           — Не обсуждай людей за спиной, это неприлично.           — Но ты же тоже об этом подумала!           — Дэмиан! Лучше садись, я помогу тебе отогреться.           Он отбросил шарф и пальто, внезапно почувствовав себя словно без кожи, будто бы теперь Эльза могла видеть сложное сплетение мышц и сухожилий, приводящих в неохотное движение всю его жалкую тушку; затем плюхнулся на пол, снял обувь и протянул мокрые ноги к огню, с усталым удовлетворением ощущая прикосновения тепла к коже.           — Каким образом, юмено?          Она опустилась сзади и коснулась пальцем его спины, начав чертить какие-то символы, и голос, тихий, утробный, словно урчание кита, плеснулся ему в уши; слов, произнесенных на беглой даболе, было не разобрать, но зато эффект последовал сразу же и был на лицо: по телу разлилось приятное, ласковое тепло, и истерзанная зимой плоть будто бы мигом исцелилась от ран.           — Лучше?           — Да, спасибо, спасибо большое, — Дэмиан повел плечами, чувствуя, как вместе с теплом телу вернулись силы. — Что это за магия, Эльза?           — Простое заклинание школы огня, "теплота", — ответила она, усаживаясь на стул и принимаясь чертить те же символы на своем бедре, повторяя заученные слова. — К сожалению для нас обоих, заклинания проходят только на третьем курсе.          — Так поздно! — Дэмиан искренне желал помочь Эльзе справиться с теплом и негодовал на то, что столь необходимая вещь, как заклинания, попала в учебный план только ближе к концу академических лет. — Почему?           Эльза закончила шептать и чертить, поднялась, чтобы сесть на стул, и к ней тут же подбежал хозяин с медовиной, безошибочно определив, кто из двух путешественников главный. Напиток был горячий, жидкий и сладкий, и по всем членам от каждого глотка растекалось пьяное тепло, вселявшее надежду в возвращение весны на белый свет и веру в собственные силы. И как только жители заснеженных северных краев не превращаются в алкоголиков с пеленок?           — Так почему?           — Ты настойчивый, — со вздохом отозвалась Эльза. — Но что поделаешь? Да потому что читать заклинания эффективно можно только при достижении определенного уровня владения магией. И мы рассчитали, что вам, детям, он будет доступен лишь примерно к третьему курсу. Прежде вы, конечно, можете повторить слова и движения, но эффекта едва ли достигнете. Уж точно не того, какой предполагается.           — А это почему? — допытывался Дэмиан, с тоской рассматривая последние капли медовины в стакане и мечтая о телепатической связи, позволившей бы попросить добавки, не вставая. — Заклинания созданы, чтобы облегчить применение магии. Или нет?           — Или нет, — Эльза тоже разулась и вытянула ноги к очагу; на ней были белые носки, и Дэмиан с завистью и обидой обнаружил, что они остались совершенно сухими и чистыми даже на подошвах, а еще что по верхнему краю носки украшены красивой алой вышивкой, а из них торчат лосины, ужасно теплые с виду; а еще что у Эльзы Магика пухлые отечные лодыжки, и все-таки целый день на ногах не прошел бесследно несмотря на все волшебство. — Применять магию проще всего стихийно.           — Это как?           — Как дети. Как начинающие. Как ты. Просто обращаясь к духам природы и принимая то, что они готовы тебе дать.           — Ага, — Дэмиан глянул на огонь и заставил легкий поток сквозняка поколебать его пляшущие языки. — Но заклинания, какой тогда в них смысл?           — Помогают усилить то, на что ты способен, а иногда наоборот, уменьшить мощь. Как например "теплота" обогревает и укутывает, а не сжигает в пепел, и даже самый сильный сын огня с его помощью сможет подарить немного тепла. Конечно, тут есть загвоздка: если этот сильный будет мало владеть своей концентрацией, то заклинание не сработает. И вообще, можно сказать, что только образованные маги вроде нас с тобой пользуются ими, а другие чаще полагаются на природные таланты. Но это безрассудно. Заклинания позволяют контролировать себя лучше, четче, и поэтому они нужны. Вот и все.          Салатовая шляпа принесла гостям еды, по большому куску хлеба, укрытому толстым одеялом из мяса, творога, овощей и зелени, и Эльза ненадолго замолчала, вонзая зубы в пищу. Дэмиан занимался тем же, но одновременно с этим думал; перед глазами у него стояли сцены с практических занятий, где ученикам приходилось превозмогать друг друга почти на настоящем поле битвы, и подчас решающим фактором оказывался вовсе не природный талант, а умение использовать грамотно свои немногочисленные способности. Как он, например, умел. Но во всех прочитанных старых книгах о заклинаниях не говорилось; почему так?           — Когда они были изобретены?           — Кто, бутерброды?           — Заклинания, Эльза, заклинания.           Она немного побледнела, к этому моменту Дэмиан присмотрелся достаточно, чтобы замечать малейшие перемены в оттенке черной кожи; и эта крошечная эмоция подсказала ему, что ответ может быть двояким.           — Когда была основана академия Архимагии, тогда же и над заклинаниями началась работа.           — О, — тихо произнес он, — значит...           Эльза выпучила глаза и отвернулась, только жемчужины сверкнули в пламени очага; Дэмиан доел свой "бутерброд" до половины и заговорил снова, слишком хорошо понимая, что мысли не дадут уснуть до утра:           — Магика изобрели заклинания.          — Хм-м.           — И основали академию.           Эльза пожала плечами.           — Чтобы увеличить свою магическую силу, да?          — Увеличивать нет нужды, — пренебрежительно отмахнулась она, демонстративно уделяя больше внимания своему ужину, чем разговору. — Ее и так море.           — Значит, чтобы уменьшить силу других?           Владелец постоялого двора громко опрокинул кружку, разливая пиво по своим клубничкам, выругался куда грязнее, чем стоило бы ругаться обладателям салатовых шляп и тут же прикрикнул на какого-то ребенка, чтобы тот нес тряпку, а не хлопал ушами. Дэмиан повернул голову в сторону этой заварушки и негромко посмеялся, найдя нечто восхитительно-комичное в манере того, как странный господин пытался промокнуть полотенцем пиво со штанов.           Эльза в свою очередь пыталась проглядеть в Дэмиане дыру.           — Не смей так больше говорить.           — Но я прав.           — Ты не прав. Дело не в уменьшении или увеличении силы. Дело в контроле. Никто не умеет контролировать свою магическую силу так качественно, как это делают Магика. И Академия была создана затем, чтобы вы, другие, смогли приблизиться к нашему могуществу. Только и всего.           — Тогда почему ты так испугалась?           Эльза втянула носом жар очага и отвернулась, и капли растаявшего снега превращали ее жемчужины в чистейшие бриллианты.       — Ты глупый ребенок, — сказала она с сожалением. — И я всегда это знала.           Она встала, объявила, что хочет помыться и отдохнуть, пошла к бедному пивному моднику, расспрашивать об удобствах в номерах; Дэмиан остался сидеть у огня, сглатывая густую от медовины слюну и рассматривая движения пламени, так похожие на танец магии вокруг рук сыновей и дочерей Огня. Магия почти любого средненького огненного волшебника способна стереть с лица Анэзии деревню, оставив лишь пепелище. И при этом Магика понадобилось создавать целую сложную систему заклинаний? Сохранять даболу, едва не канувшую в Лету вместе с тысячами других древних языков? Почему?           Разговор не закончен, и Дэмиан это прекрасно понимал.                Из соображений экономии (экономии ли?) они с Эльзой ночевали в одной комнате, но кровати стояли далеко друг от друга, у противоположных стен, и были разделены ширмой. Эту ширму Дэмиан долго рассматривал перед сном, изучая каждый мазок краски, нанесенный на нее; изображены были синие птицы с длинными черными ногами, гнущимися почему-то в обратную сторону, танцующие над зеленой лужей озера, под ярким небом, освещенным кроваво-алым Нами. В реальности даже на закате Нами не краснел так сильно, а в зените вообще делался белым, стирая краски даже на небосводе вокруг себя; но неизвестный художник мог позволить себе любую вольность, даже превратить Нами в нечто, отдаленно напоминавшее Солнце.           Закрыв глаза, Дэмиан провалился в неглубокую дрему, видя перед собой космос, усыпанный светилами разных форм и мастей, на поверхности которых можно было заметить вихри сложнейших реакций, поражающих воображение; но картинку эту разрушило легкое движение кровати под ним, заставившее вернуться в реальность и открыть глаза.           Было темно, только красный Нами на ширме едва заметно светился, будто в краску добавили немного фосфора; на кровати Дэмиана сидела Эльза, спиной к нему, склонившись к коленям, и по сбившемуся дыханию наверняка уже поняла, что он проснулся.           — Глубоко в душе ты замечательный юноша, — произнесла она; пряди распущенных волос касались ее поясницы и пахли мылом. — Очень рада, что смогу увидеть твой рассвет. Очень жаль, что придется увидеть закат...           — Эльза, — прохрипел он; красные краски нарисованного Нами бросали тревожные тени на ее черную кожу.           — Но ты должен усвоить, что и где можно говорить, а какие мысли лучше сохранить для себя, — продолжала она. — Если бы сегодня рядом с тобой сидела другая женщина, не я, то прямо из этой постели ты бы отправился в темницу. Это ясно?           Дэмиан закусил губу и захлопал ресницами, не понимая, с чего вдруг такие угрозы. Что он сказал-то столь преступного, чтобы оказаться в большой беде?           — В древности магия пронизывала все вокруг и каждого живущего на Анэзии куда сильнее, чем ныне, — произнесла она, увильнув от темы, хотя Дэмиан и спросить-то ничего не успел. — Это была могущественная, разрушительная энергия, которую, впрочем, едва удавалось удержать в узде. Результат ты знаешь: мир оказался раздроблен на бесчисленное множество крохотных государств, каждое из которых вело кровопролитную войну с соседями. Легкое просветление вносили лишь Великая Морань и Драконис, контролировавшие под собой немалые земли, но на войны феодалов друг с другом им было наплевать, до тех пор, пока в казну поступали деньги...           Дэмиан усиленно пялился на красный круг с ширмы, понимая, что заснуть посреди этой внезапной лекции было бы верхом неуважения.           — Но затем пришел Сейбон, и оказалось, что раздробленные, маленькие народцы не способны противостоять централизованной армии наи, — Эльза двинулась, холодные, немного влажные волосы лизнули Дэмиана в лицо, как кошка, и он почувствовал, что никого на свете не любил так сильно, как эту женщину. — Первой пала Великая Морань, за ней — Драконис, и казалось, что миру конец. Что конец всем нам. Наи одержат победу и построят на землях Анэзии такой же кровавый строй, что и в своих подземельях.           О строе наи Дэмиан знал очень мало, но легко поверил, что он был кровавым — ведь эти чудища такие монструозные, как же иначе?!           — Наша магия была могущественной, но дикой. Мы не могли справляться с натиском врагов, мы слишком быстро истощали запасы сил своих волшебников и отбрасывали их, образованных и талантливых, как изношенные половые тряпки. И тогда, в самый черный час, на поле боя возникли двое: мать некромантии, о которой я сейчас речь не поведу, и отец архимагии. Отец архимагии... Эббас Магика.           Дэмиан громко сглотнул.           — Если бы хотя бы одна из этих сил не появилась в тот период перед лицами союзников, война могла бы закончиться иначе. Хуже. В пользу наи. И тогда кто знает, как выглядел бы мир? В результате сложного некромантского эксперимента на свет появились некророжденные, мощные воины, которых наи не могли изгнать при помощи своего волшебства. А архимагия подарила волшебников, способных удерживать на ладони все пять стихий, пусть и путем ограничения их мощности, пусть и прибегая к полумертвому языку и прямому разговору с духами природы. Но они смогли. Переменили не только исход одного боя, но и всего конфликта. Это огромный подвиг. Подвиг, в лучах которого мы, потомки Эббаса, до сих пор можем греть свои руки.           Ее руки лежали на коленях, и холод помещения оборачивался вокруг запястий, как ласковый зверь, и ночь пахла слезами, и голос, казалось, затухал, словно пламя выгоревшей свечи.           — Подвиг Магика, Дэмиан...           — Прошло три сотни лет, — прошептал он, пялясь ей в спину. — Триста лет, Эльза.           — И эти триста лет мы не сидели, сложа руки. Мы строили академию, мы делали себе имя, мы создавали себя, — она оглянулась через плечо в его сторону, обжигая серым льдом глаз. — Магика по праву считаются спасителями всего мира, и не потерпят ни слова критики в свой адрес. Любого, кто допустит хоть малейшее возражение, они сотрут с лица земли. Я это знаю. Я это видела. Я сама... просто хочу, чтобы ты это понял, проникся и зауважал нас. Нас, род, благодаря которому ты вообще сейчас лежишь в этой постели. Нас — опору и фундамент Анэзии...           — "Нас", — повторил Дэмиан, медленно опуская ресницы, чтобы не видеть ее сумрачного лица, сплывавшегося с бархатной ночью, — "их".           Эльза встала и обошла ширму, и скрипнули пружины на ее постели, и настала тишина, не нарушаемая ни единым вздохом; но Дэмиан, тем не менее, хорошо усвоил урок, прочувствовав его пусть не мозгом, но кожей.           Не открывать рот против потомков Эббаса Магика.                На следующий день снег перестал, а мороз немного отступил, и пока другие, нормальные люди могли радоваться потеплению и подставлять лица скупому зимнему Нами, Дэмиан лишь огорчился — для него это означало, что пропала единственная возможность увильнуть от "медитаций".           О ночном разговоре ни он, ни Эльза не упоминали, хотя призрак его продолжал витать вокруг, заглядывая в глаза и набрасывая на плечи груз стыда за собственные действия: ей явно было не по себе от того, что решилась влезть в личное пространство юноши и выложить ему свои глубинные мысли и переживания, а он стыдился неловко брошенных в окружении посторонних слушателей фраз и втайне уже видел себя заключенным, брошенным за решетку темницы. Вдруг человек с клубничками уже разболтал страже о том, что кто-то посмел что-то там ляпнуть против Магика, вдруг сама Эльза кому-то об этом доложила или доложит в будущем, когда неловкий и трусливый ассистент ей наскучит? Нужно как-то проявить себя, стать незаменимым, важным, но только не походом на мороз в поисках мха — это уж слишком!           Тем не менее, несмотря на крайнее внутреннее сопротивление и отпор, сразу после завтрака они покинули теплый постоялый двор, шлепнулись лицом о стену мороза и побрели в лес, не переговариваясь и не даря друг другу даже взгляда. Эльза собрала волосы в косу и спрятала под шапку, Дэмиан намотал на голову провонявший Магика шарф и фантазировал, будто от этого его кожа тоже может сделаться черной.           Выбрали другую полянку, впрочем, почти неотличимую от предыдущей, расселись, боком, практически спиной друг к другу, чтобы даже случайно не встретиться взглядами; Дэмиану вдруг захотелось спать, несмотря на довольно крепкий сон этой ночью, а чего хотелось Эльзе, он понятия не имел, однако ощущал ее присутствие рядом и слышал тяжелое дыхание, слишком громкое в тиши леса. Приходилось до боли кусать губу, чтобы не открыть варежку и не заговорить с ней, снова мешаясь, снова подставляя себя; тишина обступала со всех сторон, и почему-то мысли, произнесенные в тишину внутри головы, становились оглушительными.           Так. Не думать, не думать, не думать. Очистить сознание и голову, представлять перед собой танец огня, слушать — так учила Эльза, и стоит ей довериться, ведь чем раньше получится найти мох, тем скорее они вернутся домой.           А лес...           А лес был полон духов.          Сперва Дэмиан этого не замечал, слишком занятый размышлениями, но постепенно, раз за разом отгоняя от себя внутренний голос, начал расслабляться, успокоил, наконец-то, этот шум и с удивлением обнаружил, что их на поляне вовсе не двое. Конечно, яснее всего он ощущал духов воздуха, мягких, пушистых, нежных, ластившихся к господину, как к родному существу. Казалось, что достаточно вытянуть руку, и можно ощутить под пальцами завитки ветряной шерсти и прикосновение теплых будто лошадиных губ; но это, само собой, было лишь иллюзией, и все духи оставались бесплотными. Но не бесполезными: он чувствовал их передвижения и смог заметить, что двигались они не произвольно, а осознанно, определенно что-то зная: жались к деревьям, терлись мордами о стволы, размахивали хвостами, бросая в лицо крупицы снега, поднятые с гордых сугробных пиков. И определенно, были места, куда эти духи похаживали с особой частотой, где им нравилось отираться сильнее, чем в других частях; и неуловимо, почти невесомо от этих мест тянуло каким-то особым, необыкновенным ароматом, крупицы которого духи любезно поднесли к носу Дэмиана, сообщая, что именно там снег, облепивший стволы, на самом деле...           Мох.           Он распахнул глаза, немедленно пронзенные болью от яркого зимнего дня. Бурными потоками полились слезы, а Дэмиан не обратил внимания, вскочил, побежал, проваливаясь в сугробы по колено на каждом шаге; ударился о тонкую осину, мрачно шевелившую белесыми тонкими ветвями, сполз по ее худосочному стволу и зачерпнул обнаженной рукой горсть снега, разложенного у корня, и поднес к лицу — в нос снова ударило едва ощутимым этим ароматом, что-то среднее, между травой и гнилью, что-то лесное, природное и бесконечно живое; пальцы нащупали рыхлость, нехарактерную для настоящего снега, а сердце вкусило ожидание победы, похвалы, одобрения...           Эльза стояла посреди поляны и смотрела настолько непроницаемым взглядом, что захотелось сбежать.          — Хорошая работа, — сказала она тихо, после чего ее взгляд просветлел, и в глазах запрыгали лукавые искорки. — Но можно было не подрываться вот так, я едва не померла от испуга. Но ты молодец, Дэмиан. Я в тебе не сомневалась.           Собрав мох в ладошки, он вернулся к наставнице и передал из рук в руки, и мимолетное прикосновение к красной от холода коже прошептало, что ночные события вновь останутся тайной — а впереди ждет еще много совместных ночей.                Коляска вытолкнула их из своего брюха в городских предместьях, и Дэмиан с ужасом обнаружил себя посреди сирых, хворых, косых домишек, так мало походивших на блеск и очарование городских улиц, что не удавалось признать в них свой дом. Эльза, впрочем, как будто бы ни о чем не переживала, вышла из коляски уверенно, зашагала по засыпанным снегом дорожкам и даже оглянулась недоуменно, мол, чего застрял, дель Драгон?           А как тут не застрять?!           В Пурусе тоже были более и менее богатые районы, но как будто бы там разница не казалась настолько впечатляющей. Улицы предместий здесь больше напоминали тоннели червей, выкопанные в почве, и пройти по ним вдвоем оказалось той еще задачкой; серое небо над головой будто обретало особенно серые оттенки, снег лежал темный, пятнистый, как шкура выдуманного зверя, и дома с заколоченными окнами только усиливали этот эффект: джунгли, но не каменные, а деревянные, озверевшие, и оттого еще более пугающие. Опасные. Чуждые.           Эльза выбивалась из пейзажа так же, как павлин в сугробе, но сама либо не замечала этого, либо искусно делала вид, что проблемы нет. Дэмиан не мог ею не восхищаться, но предпочел бы, чтобы она боялась вместе с ним — не быть единственным, кому страшно.           За поворотом открылась маленькая площадь, больше похожая на двор, окруженный тесно подступившими к нему домами; в центре площади стояла клумба, разбитая внутри потрескавшейся терракотовой кадки, и несмотря на грызущую со всех сторон мрачную зиму, клумба пестрела самыми разными цветами: красные и желтые тюльпаны, синие гладиолусы, фиолетовые ирисы...           Что это такое?           Искренне забыв об Эльзе (да и не не так уж она нуждалась в его внимании!), Дэмиан свернул с дорожки на эту площадь и подошел поближе к клумбе. Подобное чудо на несчастном сером фоне выглядело драгоценнее императорской короны, каждый отдельный лепесток словно сделался целым самоцветом, ярким и ослепительным, достойным подвесок какой-нибудь королевы; стройные стебельки поражали зеленью и сочностью, из промерзшей земли в горшке вылезли тонкие, полупрозрачные листья, обнимающие стебель, как возлюбленную, и хотя с первого взгляда создавалось впечатление, что цветущие посреди зимы цветы— это какое-то кощунство, вблизи становилось ясно, что растения счастливы, здоровы и вполне довольны своей удивительной живучестью. Тот, кто сотворил такую маленькую бессмысленную магию, точно сделал это от чистого сердца.           — Вас заинтересовало мое искусство? — Дэмиан оглянулся через плечо на голос и увидел позади себя старуху, сухую и седую до белизны, одетую в цветастые обноски, вроде как когда-то имевшие вид платья, но зато увешанную ягодами, листьями и грибами так, что какая-нибудь не очень богатая графиня при виде ее покраснела бы от зависти.           И что сказать, клумба его действительно заинтересовала!           — Признаться, да, — ответил он, кутаясь в шарф Магика, словно тот мог в случае чего защитить от чужой магии. — Зачем вы ее сюда поставили?           — Чтобы было красиво, — простецки ответила старуха. — У нас здесь, в предместьях, не сказать, что много украшений водится.           Дэмиан снова глянул на цветы и признал: да, красиво, может быть даже красивее, чем если бы среди полудохлых домиков развесили бумажные и стеклянные гирлянды.           — А как ты это сделала?           Старуха подползла ближе, слегка подворачивая при ходьбе правую ногу, коснулась земли в кадке, и клумба тут же ответила, прямо отозвалась, пуще прежнего зазеленела и еще отчаяннее зацвела, совершенно не замечая мороза, царившего вокруг.           — Маленькое заклинание, "Замедление". Секрет в том, что оно заставляет растения проходить свой цикл медленнее, чем положено, и цветок просто думает, что сейчас весна. Ты ведь студент, верно? Это видно по блеску в твоих глазах. Я могу тебя обучить. Я сама была когда-то...           Громкие, шуршащие шаги возвестили о том, что к ним приближается Эльза.           — Что такое, ты совсем с ума сошел, теряться? — возмутилась она, всплеснув руками. — Я так испугалась!          — Извини, — сказал Дэмиан виновато, растерянно улыбаясь то одной, то другой женщине. — Увидел цветущую клумбу посреди зимы и заинтересовался.           Эльза сделала вид, что только сейчас заметила это чудо, но Дэмиану ее эмоции показались немного наигранными, и он представил себе, что она увидела сразу, и некоторое время стояла в стороне, собираясь с силами, чтобы подойти к нему и накричать. Зачем? Почему не остановила сразу, как только он свернул?           — Насмотрелся? Пошли дальше, я не хочу замерзнуть насмерть...           Легкий снег продолжал плавно спускаться с небес, оседал на ее жемчужинах, на волосах Дэмиана, на длинных ресницах старухи; достав из кармана платок, она принялась смахивать снежинки с пестрых лепестков и любовно их рассматривать, а в глазах Эльзы тем временем разлилось до того широкое море паники, что Дэмиан не смог ее не пожалеть.           Его рука легла на ее плечо, и внутри ее тела что-то дернулось настолько сильно и отчаянно, что невольно возникло беспокойство о ее здоровье.           — Это просто цветы, Эльза.           — Нет, не просто. Совсем не просто. Ничего не бывает "просто", — Эльза горько глянула на цветочный покров и отвернулась, но с места не сошла, словно не хотела, чтобы рука Дэмиана упала с ее плеча. — Нам нужно спешить в академию. А вам я сочувствую, мено.           "А вам я сочувствую, мено", — сказала она, и Дэмиан растерянно оглянулся на старуху, не имея ни малейшего представления, что могло стать причиной для таких обидных слов (какое сочувствие?..); но старуха выглядела так, словно слышала подобное в свой адрес каждый день, давно смирилась и научилась улыбаться в ответ обидчикам, и вслед Эльзе донеслось лишь короткое:           — Вообще-то я юмено.     А клумба осталась стоять посреди площади, п      рекрасная и счастливая; презренная магия, вгонявшая в панику Эльзу Магика, сотворила чудо, достойное академии.