/19. Анна

         Перепуганные ученики набились в крохотную комнату, как шпроты в консервную банку, и половина из них уже явно решила, что дель Драгон — сумасшедший, а вторая половина посчитала просто чудаком, но все как один смотрели с интересом и недоумевали, в чем же его сверхидея, почему занятие нужно проводить именно в этой дыре.           — Значит так, — Дэмиан махнул рукой в сторону выломанного окна и магией заставил ветер утихнуть; дети восторженно захлопали ресницами, даже те, кто наверняка в жизни уже не раз видел господина Ветра. Это льстило. — Я слышал во многих ваших разговорах, друзья, что некоторым из вас никак не дается практическая магия. И поскольку я ваш учитель, мне захотелось поделиться опытом. Именно в этой комнате я...           Перебивая его, кое-кто из учеников поднял руку, и Дэмиан сперва хотел возмутиться, но в итоге только запомнил его лицо и мысленно понизил оценку за будущий экзамен.           — Да?           — А вы ведь ведете занятия по теории магии, — произнес этот будущий троечник, — при чем здесь практика?           — Данное разделение условно и необходимо лишь в рамках учебного процесса. В действительности магия едина, и без теории невозможна практика, а без практики — теория. Не совсем эффективно изучать их по отдельности, хотя правдиво и утверждение о том, что без теории юные маги вроде вас, скорее всего, навредят себе, поэтому вам лучше начинать издалека. Но на данном этапе, как по мне, уже можно двигаться дальше. Разговаривать с духами природы.           Ребята снова зашептались, и Дэмиан сидел с пристойным видом и слушал их, выхватывая из гомона отдельные важные фразы и записывая в книгу, которая скрывалась у него внутри.           — Но почему тогда здесь только вы, и нет профессора Кальвина? — спросил все тот же голос.           Наверное, Кальвин вел у этой зелени практику. Ну, понятно. Повезло детям или нет — сказать трудно, ведь как преподавателя Дэмиан его не знал; но вот ему самому не повезло точно. Не стоит давать Кальвину такой повод вспомнить о несостоявшемся протеже. Хотя, с другой стороны...           Да какая разница?!           — Потому что речь идет о моей методике, моем опыте и моих студентах, — с гордостью за все три свои владения пояснил он. — С чего бы кто-то лез в это дело?           — Ваша методика, — не поверили дети, — да откуда вам...           — Я лишь расскажу и покажу то, как начинался мой путь к архимагии, — пояснил он, щелчком пальцев призывая духов снова заглянуть в комнатку. — Кому-то из вас мои идеи могут показаться ерундой, а кому-то — откровением, но в любом случае, они не навредят. Только не подходите близко к окну. Летать никто из нас не способен, — последнее он сказал в слепой надежде, что хелиптер среди учеников не было, и, кажется, отгадал.           Компания оживилась, зашумела, пытаясь удержать магию, и с первых же минут Дэмиан снова смог разделить их на несколько мысленных подгрупп, не обязательно совпавших с предыдущей умозрительной классификацией: те, кому волшебство давалось без труда, будущие отличники и флагманы, среднячки, наверняка способные дотянуть до конца учебы, но обреченные мириться с ролью придворного фокусника, раз-два в год имеющего действительно интересные задания в случае чрезвычайной ситуации, и, наконец, те, кому даже дотянуться до духов удавалось с трудом — таких, скорее всего, уже через год-другой доведется провожать на поезд домой.           Именно на них Дэмиан сосредоточил свое внимание, подсознательно даже чувствуя, что имеет с ними больше общего, чем желал бы.           — Главное, не переживайте, — обратился он к своим ученикам, вытягивая руки, чтобы коснуться каждого, кто казался нуждающимся в помощи. — Весь секрет в нахождении баланса, а дальше все пойдет само, как по маслу. Вы, господа, вестники, дети и посланники, находитесь в тесном содружестве с духами стихий, можете приказывать, но не должны грубить, можете и попросить, если нужно, но не стоит пресмыкаться. Пробуйте, сосредотачивайтесь, медитируйте...           — А если я посланница, то зачем мне возиться с ветром?           Дэмиан обернулся на девушку, задавшую этот вопрос, и взял ее за плечи — роль профессора на полставки и старшего товарища разрешала ему несколько больше физического контакта, чем могли себе позволить взрослые.           — Вы ведь в классе архимагии, значит, вам всем придется коснуться духов других стихий. А принцип всегда один и тот же, даже если кажется, что ветер куда более неуловимый, чем вода или пламя. Просто поверьте мне и постарайтесь. Закройте глаза. Погрузитесь в свое я, откройтесь миру...           — А почему вы меня трогаете?           Дэмиан глянул на свои руки, вооруженные мягкими перчатками, и ответил с подкупающей искренностью:           — Потому что мне кажется, это помогает.           А в голове возник образ Карани и ее прикосновения, и момента, когда все перевернулось; может, все это являлось лишь очередным самообманом, которыми он успокаивал себя на своем тернистом пути к архимагии, но идея, что касание способно как-то повлиять, слишком плотно обосновалось в его голове.           — Ох, тогда, профессор, — услышал он голос юноши, — коснитесь меня, потому что мне никак...          С виду этот студент казался одним из тех, кому ничего не светит в стенах академии, но лицо его было подкупающе серьезным. Он сидел, скрестив ноги, близко к тому месту, на котором осталась чернота от костерка Карани, и держал глаза закрытыми, а ветер трепал его слишком длинные волосы, лезущие в глаза и рот. Бледный, сосредоточенный; Дэмиан на своем уровне магического развития уже научился по желанию видеть духов и теперь обнаружил, что фигурка этого студента была ими окружена.           Да, ему никак.           Он подполз на коленках к студенту, перепачкав драгоценную мантию, сел рядом и положил руки на почти детские, еще узковатые плечи. И духи определенно почувствовали приближение более опытного мага, прильнули, обняли, и мальчик не мог этого не ощутить; и вдруг распахнул глаза, дотянулся до кострища, взял пару угольков в ладонь и призвал неуловимый, быстрый дух молнии, проскочивший так стремительно, что и Дэмиан бы этого не заметил, не вспыхни уголек ярким пламенем.           Студент выронил его тут же, испугавшись ожогов, и услужливые духи ветра подхватили крошечный огонек, превращая в маленький пожар — который Дэмиан тут же затушил усилием воли.           — Вы видели? — вопрошал студент радостно, рассматривая свою трясущуюся ладонь. — На моей руке горело пламя! Пламя! А ведь я, как бы говоря, посланник...           — Я видел. Ты использовал молнию, чтобы разжечь огонь, — признал Дэмиан, с восторгом глядя на счастливое лицо мальчишки. — Ты молодец! Я очень тобой горжусь. И даже креативно!           И правда гордился, и искренне восхищался; собственный успех не кружил голову так сильно, как маленькая победа ученика, произошедшая на его глазах. Переизобрел архимагию.           Может, и Дэмиан был не первым, если это так просто, как выглядит; а в любом случае, главное, что шансы этого парнишки закрепиться в школе значительно возросли.           — Спасибо, профессор! Спасибо! Я теперь понимаю! — он вскочил на ноги, возвышаясь над Дэмианом, и заставил духи ветра проникнуть под свою мантию и потрепать рукава. — Я понимаю, и все благодаря вам!           Дэмиан сидел на полу, улыбался и совсем не желал прижать посох к груди.           Да, так и в самом деле можно провести всю жизнь.                Итак, жизнь в Академии потекла своим чередом, и Дэмиан уже не мог представить себе собственное я в отрыве от академических стен. Ему нравилось учиться, нравилось преподавать, даже переругиваться с Риззом начинало нравиться; Карани шутила, что все просто не может быть настолько хорошо, и рано или поздно какая-то беда должна свалиться на их головы: школа обвалится, яйцо умрет, или Эльза сменит свою милость на гнев...          Катастрофа разразилась после Зимнего праздника, и Дэмиан, к вящему своему удивлению, оказался вне центра всеобщего внимания.          Новость пришла неожиданно, примерно в первую неделю визеля. Он только что закончил возиться с яйцом — пробовал разные смеси опилок и глины, имитирующие настоящие драконьи гнезда, предположив было, что знакомое окружение может спровоцировать рост эмбриона (гипотеза оказалась неверной). Расстроенный, он покинул золотую башню, рассудив, что не помешает перекусить и почитать что-нибудь легкое, например, учебник по экономике магических предприятий; на дворе царила вполне привычная суета, все куда-то бежали, шумели, что-то обсуждали, и еще долгое время Дэмиан мог бы не замечать ничего подозрительного, если бы на него вдруг не выпрыгнула однокурсница — посланница с ракушечными сережками.           — Ого, что такое? — удивился он, почувствовав чужие руки на своей груди и увидев ее лицо в сантиметре от собственного.           — Вот ты где! — вскричала она. — А почему ты здесь? Там такое творится!           — Какое? — бестолково переспросил он.           Маленькие руки посланницы впились в пуговицы на воротнике его мантии; мелко перебирая длинными ногами, она потянула Дэмиана по двору, расталкивая людей, прямо к лабораторной башне, вокруг которой уже собралась довольно плотная и любопытная толпа, расступавшаяся перед ними лишь потому, что слишком яростно посланница размахивала своими ногами. Может, женщины носят каблуки в качестве секретного оружия, а красивый изгиб ноги — приятный бонус?           И как раз в момент, когда им удалось выбраться в первый ряд зевак, двери лабораторной башни распахнулись, и у Дэмиана отвисла челюсть.           Впереди шел стражник, городской стражник — в академии их редко увидишь, маги защищают себя сами. На его груди сверкали ордена, на плечах темнели малахитовые погоны, в глазах — решимость, в лице — строгость; за начальством семенила пара стражников попроще, не таких помпезных и куда менее решительных с виду, ведших под руки девушку с низко склоненной головой. Темная коса ее печально повисла...           — Анна! — вырвалось из Дэмиана, словно сказочный злобный дух, изгнанный усилиями экзорциста. — Анна!!!           И несмотря на то, что к этому моменту уже вся толпа горланила ее имя, казалось, именно на зов Дэмиана дель Драгон она откликнулась, подняла голову, посмотрела. В ее глазах разворачивалась пустота, такая черная и глубокая, что в ней даже можно было утонуть; по щекам струились слезы, нижняя губа отекла, явно от удара, щеки пылали, словно в лихорадке, а горло то и дело дергалось не то в рыданиях, не то в попытках что-то сказать. Мало кому захочется увидеть свою подругу в подобном состоянии, а у Дэмиана, ко всему прочему, еще пока было сердце. Зачем ее схватили? Куда ведут? Почему вот так, у всех на виду, посреди дня, под руки, да и неужели нужно три взрослых вооруженных мужика для того, чтобы схватить девушку с курса артефактологии?           — Анна! — он попытался вырваться вперед, спасти ее, схватить, но посланница с ракушечными сережками держала за пуговицы слишком крепко, и порвать свою мантию Дэмиан не решился. — Что происходит? Куда ее тащат?           Ноги Анны подломились, словно крики друга стали последним ударом; но стражники даже бровью не повели и продолжили тащить ее под руки, обдирая о плитку двора девичьи колени. Комбинезон уже весь разорвался, слетели ботинки, а толпа с каждой секундой гудела все громче...           — Говорят, о ней узнали, — посланница выпучила глаза, словно собираясь рассказать страшную тайну. — О ней узнали...           Интрига уж слишком затянулась; Дэмиан убийственно посмотрел ей в глаза, а затем снова взглянул вслед бедной Анне. Убила кого-то? Исколола иглой ребенка в колыбели? Украла какое-то исследование для своего хитрого прибора?           Да, последнее вероятнее всего.           — Оказывается, ее отец — каторжник!           У Дэмиана волосы зашевелились на голове.           — Ты шутишь. Какое отношение это может иметь к делу?           — Разве тебя не предупреждали? В академии репутация — все, — посланница развела руками, и Дэмиан только теперь понял, что его уже некоторое время никто не держит за пуговицы, и можно сорваться с места и побежать за подругой. Но ее уже так далеко утащили... — А у нее отец — каторжник! Естественно, сразу после такой новости ее решили исключить. А она попыталась украсть изобретение, над которым они работали с профессором Кальвином, и вот результат. Говорят, это очень мощное изобретение, способное стократно увеличить мощь мага...           — С профессором Кальвином, — задумчиво повторил Дэмиан. Вообще, он не посещал лабораторию Анны настолько часто, чтобы свидетельствовать на этот счет, однако ни разу за все время, за все те дни, когда он заставал ее за работой, рядом не ошивалось Кальвина, как и вообще кого-либо из профессоров. Так что утверждение насчет совместного проекта выглядело несколько сомнительным. С другой стороны...          Разве это его, Дэмиана, вообще касается?           "Изобретение, способное увеличить мощь мага" — да они вообще в курсе-то, в чем была суть этого прибора? Дэмиан-то знает. Дэмиан может свидетельствовать, может заявить, что ни разу Кальвин не прикладывал руку к процессу создания считывателя магического следа, и, может быть, этим сумеет спасти подругу; но с другой стороны, ведь это будет слово против слова, и Дэмиан же друг, а значит, лицо заинтересованное. И что потом скажут Магика, если узнают, что он ввязался в судебный процесс на стороне воровки и дочки каторжника?..           — Если бы она просто ушла из Академии, а не попыталась забрать артефакт, то все ведь было бы куда спокойнее, правда?          Посланница всерьез задумалась, прижав указательный палец к щеке.           — Ну, наверное. Вообще, сложно сказать, конечно. Отчисленную, да еще и по такому грязному поводу, вряд ли взяли бы куда на работу, будь она хоть сто раз талантливой. Слухи расходятся быстро, а академия — это круче, чем императорский дворец. Но, наверное, работать булочницей все-таки лучше, чем сидеть в тюрьме за попытку кражи драгоценной интеллектуальной собственности профессора?           — В тюрьме, — Дэмиан не поверил своим ушам. Но ведь стражники — не дети, они прекрасно знают свою работу и докопаются до правды; Анну отпустят, обелят, и единственной ее проблемой останется отец...           А если Дэмиан будет часто мелькать рядом с дочкой преступника, не повлияет ли это на него самого?           — Ну конечно же! Она пыталась украсть изобретение, — ракушечная наигранно фыркнула, демонстрируя всю глубину презрения к подобным выходкам. — За такое точно дадут срок, не меньше года, а может и больше даже.           — Но она же это от отчаяния, — заметил Дэмиан, чувствуя, как свернувшийся в груди комок печали увеличивается и разбухает с каждой минутой. — Так что это не совсем даже ее вина, и она ведь так молода, можно понять...           — Дэмиан, — глаза ракушечной заблестели откровенным любопытством, руки почему-то очутились у него на талии, — а ты бы как поступил, если бы тебя решили исключить? Тоже попытался бы что-то стырить?           И слово-то какое подобрала, максимально презрительное, неприятное; Дэмиан на свой счет был уверен, что в такой ситуации как минимум украл бы, а то и вовсе похитил, но никак не...           Похитил яйцо, да? Унес таинственное, загадочное подношение от Дракониса, в котором с равной вероятностью может скрываться могущественнейшее существо, способное перевернуть все мироздание с ног на голову, или давно умерший эмбрион, пригодный только для мусорной корзины. И неужели таким поступком Дэмиан тоже мог бы перечеркнуть свою свободу?           Но с другой стороны, сумел бы он просто собрать немногочисленные вещички и уйти, оставив яйцо позади, после всех-всех усилий, приложенных к тому, чтобы разгадать его тайну? Перечеркнуть бессонные ночи и часы, просиженные в библиотеке, забыть, забить?..          Наверное, это выше его сил.           И тогда он увидел себя, так ясно и четко, что комок из груди перетек в горло и едва не вырвался наружу рыданиями; он увидел свои руки, крепко стиснутые пальцами стражи, свои глаза, заполненные слезами, и светлое будущее, перечеркнутое каким-нибудь ублюдком, которому не посчастливилось иметь ту же бестолковую фамилию, что и перспективному студенту. Вот так же его выведут. Вот так же выволочат со двора, словно мусор, и швырнут в темницу, как на свалку, соответственно. И на этом закончится история Дэмиана дель Драгон. На этом завершится славная сага имени его!..          Сняв со спины посох, даже не обращая внимания на заинтересованные глаза ракушечной, внимательно следившие за каждым его движением, он прижал древко к груди и вцепился в него со всей силы, до побеления костяшек.           Ну уж нет. Такого не будет.           Такого никогда не будет.                Усевшись за секретер в своей комнате, Дэмиан быстро набросал несколько писем, после чего еще долгое время гипнотизировал взглядом окно. За стеной слышались шорохи, значит, Ризз был дома, но определить конкретно, чем он занят, не удавалось; в душе сидел червь стыда, нет, не червь, а змея, нет, даже не так, дракон, полноценный дракон стыда, и выедал своими огромными заостренными зубами сердце, выедал подчистую...           Почему только трагичный случай с подругой заставил его наконец-то написать письмо отцу Августу? Ну что же он за человек такой, если за три года пребывания в Академии не нашел ни секундочки, чтобы начертать пару сухих строк ("Жив, благодарен, учусь"), но как только ему понадобилось что-то, то тут же доскакал до комнаты и за перо схватился? Дэмиан ведь вообще-то не такой. Вообще-то очень хороший. И все однокурсники тоже так думают, и его студенты, и многие профессора; ну зачем...           Впрочем, время назад все равно уже не вернешь, и лучше поздно, чем никогда, и пусть будет так, раз ничего поменять не получится; он встал, собрал письма стопочкой и мрачным призраком побрел к башне, в которой находилось крошечное местное почтовое отделение. Одно письмо — в Пурус, отцу Августу. Второе — начальнику городской стражи, с просьбой дать адрес, на который можно писать Анне, недавно схваченной студентке Академии (пришлось надписать сверху слово "бывшей", чувствуя, как трясется от этого рука). И еще одно, в местный архив, с просьбой разузнать, есть ли в документах хоть одно упоминание о ком-то с фамилией "дель Драгон". Архив Дракониса не смог ответить ничего внятного, накидав лишь список из ста фамилий с участием драконов, ни одна из которых в итоге не привела к людям, хоть как-то связанным с Дэмианом. Но должен же папаша был откуда-то взяться? Если здесь ничего не найдут, напишем в Э'Хебэл, потом в Архиград, потом, если понадобится, найдем проводника через горы в Слепой Дракон. Так или иначе, рано или поздно, он будет найден.           Найден и, в случае необходимости...           Додумывать фразу оказалось слишком страшно.          Первым ответил отец Август: от него пришло толстое и тяжелое послание, о котором невольно закрадывалась мысль, что весь бюджет Пуруского прихода наверняка ушел на почтовые марки, густо покрывавшие конверт с обеих сторон. Начальник городской стражи явно мешкал с ответом, и Дэмиан успел к этому моменту написать еще десяток писем в разные инстанции, пытаясь разузнать, куда пропала Анна, но все они молчали настолько дружно, что это становилось смешным, а на личный визит хотя бы в городскую тюрьму у студента, ассистента и профессора на полставки никак не находилось времени. Конверт из Пуруса оказался одновременно радостным событием и мрачным напоминанием о ходе времени: никак не мог Дэмиан предполагать, что дельце с родными землями разрешится быстрее, чем с поисками подруги!           Запершись в своей спальне, он сел на кровать, подтянул к себе посох, прижал к груди, так, чтобы сердцем чувствовать твердость дерева, укутал плечи покрывалом, и лишь после этого, приняв все мыслимые меры предосторожности, осторожно вскрыл конверт. Оттуда выскользнуло несколько сложенных листов писчей бумаги, покрытых стройными, красивыми, нежно склоненными в бок буквами — почерк Августа — еще какие-то толстые листочки, судя по всему, вырезки из бухгалтерских или амбарных книг, и маленький неровный клочок бумаги, покрытый явно детским почерком.           Для ясности он решил начать с письма отца Августа; тот сообщал, что безмерно рад полученным новостям и всегда верил в Дэмиана (на этих строках Дэмиан начал реветь и не переставал до того момента, пока не разобрался со всеми частями послания). Далее Август вежливо сообщал последние новости из деревни, рассказывал о здоровье матушки дель Драгон, о хлипком финансовом благополучии графа и недавно отелившейся корове, что все жители посчитали настоящим благословением Абети Аинай. Ближе к концу Август все-таки вспомнил о том, зачем ему написали, и сообщил, что заглянул к Юлиане на днях, чтобы выяснить у нее хоть что-нибудь о бывшем муже, и в итоге совместных поисков им удалось обнаружить несколько записей о нем в церковной книге, копии которых Август с радостью прилагает к посланию; на них рукой отца была проставлена подпись под записями о рождении обоих мальчиков (тяжеловато оказалось понять, что один из "обоих" — это Дэмиан собственной персоной), а еще есть запись из долговой книги местного бакалейщика о том, что этот человек взял у него в долг несколько горстей зерна, и там указано полное его имя: Иво дель Драгон.           Иво дель Драгон.           Не могли ему дать какое-нибудь менее нелепое имя? Как Дэмиану теперь жить, зная, что мужчину, в чьих чреслах зачем-то зародилась его жизнь, звали Иво, да еще дель Драгон?           Что ж, есть и плюс: вряд ли на свете найдется две пары, достаточно ненавидевшие своих сыновей, чтобы дать обоим такое дурацкое имя; следовательно, разыскать Иво будет проще, чем просто какого-то неопределенного дель Драгон (не Дэмиана).           Оставался еще клочок с детским почерком; Дэмиан взял его в руки, немного отодвинул от груди посох, а то уже больно стало, вытер слезы платком и взглянул на начертанные слова, немедленно начиная снова плакать.           "Превет брат", — начиналось послание, и слова эти оказались смертоноснее самого отчаянного проклятия.           "Превет брат отец Август памагает мине учить букывы! У нас все харашо мама жевет я тоже мы купили казу. Ощень по тепе скучаем и ждем када приедеш в гости. Если можеш пришли денек. Стефан дель Драгон".           Хотелось разорвать это письмо, скомкать, выбросить, а лучше вовсе съесть; но ни на что это не хватило сил. Стефан вдруг перестал быть лишь смутным воспоминанием, призраком, тенью; Стефан вдруг обрел плоть и кровь, пусть и пока лишь в бумажном эквиваленте, и Дэмиан с ужасом понял, что даже спустя столько лет разлуки и все возможные недомолвки не может не любить младшего брата. Это просто неестественно: не любить. Если уж родителям пришло в голову его сделать, то остается только любить.           Правда деньги, которые он зарабатывает тяжелым трудом у Эльзы или за кафедрой, посылать просто так все-таки немного обидно. Может, так и написать Стефану: денег нет, прости? Но прочтет-то наверняка сперва Август, и начнет нервничать, переживать, попытается, может, сам выслать пару монет, а бюджет прихода и так невелик, и как потом мириться с уколами совести? И потом, разве они там, в своей глуши, не должны думать, что Дэмиан — лучший из них, единственный, выбравшийся в люди? Ведь поэтому Стефан просит, верно? А для поддержания такой истории нужно все-таки показать, что деньги есть.           Пусть даже от этой мысли сворачивается узлом горло.           Козу они ведь на что-то купили, наи их раздери!..           Отложив письмо, Дэмиан умылся холодной водой, схватился за посох и открыл ящик секретера, в двойном дне которого скрывал свою скромную казну.          Придется, быть может, отложить летнюю поездку в Слепой Дракон.                Монеты забавно перекатывались в двух конвертах, стоило повертеть их в руках, и работница почты с интересом посмотрела на поношенную уже мантию юноши, передавшего ей пару столь многозначительных посланий, а Дэмиану вдруг стало противно и от себя, и от всего мира в целом. Почему только деньги имеют значение? Разве плоды интеллектуального труда не драгоценнее фруктовых плодов? Дэмиан, например, сто раз уже забывал пойти поужинать, засиживаясь за книгами, и для него собственные и чужие знания были сокровищем куда более важным, чем куски мяса или даже золото. Но кокетливый взгляд почтовой девочки он заслужил тогда, когда передал ей конверты, а не по факту ношения голубой мантии студента. Несправедливо!           Несправедливые женщины, несправедливый мир.           Еще печальнее стало в день, когда спустя несколько месяцев томительного ожидания пришел ответ из архива Э'Хебэла, вернее говоря, второй ответ. В первый раз, когда Дэмиан просто послал официальный запрос, архив отписался коротким сообщением о том, что личные данные не предоставляют. Пара тяжелых обсидиановых крон, однако, помогла неизвестному работнику переступить через совесть и выписать целую биографию человека по имени Иво дель Драгон, от его рождения, запись о котором осталась в одном из государственных реестров, до недавнего сообщения о пьяном дебоше в забегаловке, куда даже пришлось звать стражу, хотя обычно палка трактирщика заменяла местному сброду исполнительную власть (такая формулировка использовалась в сопроводительном письме работника архива).           Читая это послание, Дэмиан дрожал от ужаса и больше всего хотел проснуться, почти уверенный, что в реальности такой кошмар никак не мог с ним случиться. Им восхищались в школе, он был умный, молодой и красивый, а главное, перспективный, добившийся уважения даже от Эльзы Магика; и не может же вот это все замечательное на самом деле родиться из тела мужчины, на которого пришлось вызывать стражу, ведь он напился и разгромил трактир?           С таким невозможно смириться; а еще ни в коем случае нельзя, чтобы кто-то еще об этом узнал. А как они узнают? Архив указывал название города, расположенного настолько далеко в Элементах, что вряд ли хоть один работник или студент академии когда-либо бывал в этой дыре!          Но с другой стороны, кто-нибудь, какой-нибудь Ризз, например, вполне может сделать точно так же, как Дэмиан: насыпать монеты в конверт, начертать имя дель Драгон на листке и отправить его в архив, и какой-то местный пьянчуга, обрадовавшись, что за сегодняшнее пиво платит некто из академии, тут же с готовностью высыпет в лукошко всю постыдную, тайную, нежеланную информацию, и глазом никто не успеет моргнуть, как самое стыдное разнесется по всей Академии, и двое конвоиров явятся, чтобы схватить Дэмиана под локти и вынести из сплетения родных башен...           Погруженный в отчаяние и ужас, он выскочил из спальни в коридор, припал к стене и сполз по ней, чувствуя, как стучит в висках кровь, сминая в руках и без этого уже помятое письмо; если небеса не разверзлись в этот же момент и не поразили его, страдающего, молнией, значит, богиням неведомо милосердие!..           Впрочем, молния и правда явилась, пусть и в несколько более неприятном обличье: в коридоре возник Ризз, и по силе удара эта встреча вполне равнялась с разрядом электричества.           — Чего валяешься, дель Драгон? — презрительно спросил он и демонстративно переступил через вытянутые поперек коридора ноги соседа. — Нашел, где тебе самое место?           Дэмиан резко сунул письмо в карман мантии, побоявшись, что неким непостижимым образом Ризз сумеет прочесть его прямо из чужих рук.           — Мы сейчас не в классе, — заметил Дэмиан ядовито. — Сейчас мы — просто студенты, и ты должен проявлять уважение...           Что-то такое в данной ситуации сказала бы Карани, без сомнений, и это заставило бы наглеца заткнуться — слова Дэмиана же его явно лишь развеселили.           — Ты такой забавный, когда пытаешься быть грозным, — практически прокричал Ризз, поворачивая ключ в замке своей спальни. — Где же твой посох, за которым ты всегда прячешься? А то вмятина на груди уже начала выпрямляться!           "Не реагировать", — шептал Дэмиан сам себе. — "Не вестись".           Взявшись рукой за стену позади себя, он попытался встать, и даже не вздрогнул, когда хлопнула дверь в комнату Ризза; тот явно остался недоволен слабой реакцией, и всего через пару секунд выглянул снова.           — Кстати, подготовься к следующему занятию как следует, я собираюсь дать практическое задание на оценку!           Письмо под мантией жгло грудь.           — Ты не предупреждал об этом!           — Ну вот, тебя предупредил же, а ты у нас самый популярный и кругом обожаемый студент, — Ризз самодовольно хмыкнул. — У тебя есть еще целый вечер, чтобы оповестить всех причастных, а то нехорошо получится, что ты один знал, а никому не сказал...          Дверь захлопнулась снова, на этот раз за спиной уже куда более довольного собой хозяина; Дэмиан мгновение простоял в прострации, соображая, как теперь стоит поступить — даже если помчаться сейчас по всем этажам, оповещая друзей, за ночь едва ли можно успеть подготовиться к очередной выдумке Ризза; а затем принял внутреннее решение, шагнул вперед и скрылся за дверями своей комнаты.           Мелкие подлянки Ризза могут подождать, а разумнее всего на них в принципе не обращать внимания.           Сейчас есть и более насущные дела.