/26. Ангел

          Восемь — а вернее, уже даже девять — лет, прошедшие с их последней встречи, совсем не изменили Пурус, если закрыть глаза на еще яснее обнажившуюся старость, подкрашенную серыми тенями бедности.           Поторговавшись с владельцем постоялого двора в соседнем крупном городе (не Омме, само собой), он нанял повозку, запряженную одним жирным и ворчливым конем, забился в нее, изучая почти исследовательским взглядом затылок кучера, и покатился по размокшим, раздолбанным дорогам, таким же жалким, как и весь город. Кучер по пути успел понарассказывать ужасов о том, что в Пурусе уже совсем ничего не осталось, ничегошеньки, ни домика, ни магазинчика, но все это оказалось ложью. На горизонте всплыла церковь отца Августа — очаровательная, величественная и чистая, как всегда; ее пришлось миновать, потому что дело явно требовало быть сделанным прежде всего, и дорога лежала к дому графа. На — что сказать! — действительно обшарпанных улочках, тем не менее, сохранилось несколько заведений, очевидно, еще рабочих, и Дэмиан даже с радостью отметил про себя относительно чистую витрину кондитерской, которую смутно помнил с детства, и вполне пристойный вид постоялого двора — оба эти пункта занимали свое место в списке, выданном верховным архимагом, и раз их не придется основывать с нуля, переговоры с графом пройдут немного легче.           Испытывал ли он что-то внутри по поводу возвращения домой? В пути, а особенно в ожидании, затянувшемся на добрые полгода, Дэмиан то и дело вздрагивал от уколов ностальгии, от смутного опасения всей той феерии чувства, что могла разбудить в нем родина, от предвкушения слез, объятий и романтического, щемящего желания остаться на знакомой с детства земле навечно, бросив позади все те перспективы, что рисовала перед ним академия. Но стоило только колесу повозки заехать на территорию Пуруса, едва лишь черные шпили храма Абети Аинай показались на горизонте, как в душе настало завидное, нерушимое спокойствие, сравнимое разве что с равнодушием каменного идола, возвращенного на законный постамент, и старенькие улицы своего города Дэмиан осматривал с интересом дельца, обмысляющего новую сделку, а вовсе не блудного сына. Не так уж много здесь было пережито, а хорошего — еще меньше; и между тем мальчишкой, что покидал эту дыру, и высоким, ослепительно красивым, уверенным в себе мужчиной в походной зеленоватой мантии не было практически ничего общего. Только разве что глаза. Только воля, нерушимая и бесконечная.           Графский дом стоял все еще на своем холме, такой же красивый, розовый, сладкий, как в воспоминаниях, правда, персиковый сад, некогда заполненный невоспитанными садовниками, почти исчез, деревья стояли разросшиеся и плешивые, о плодах не могло идти и речи, а на стенах самого дома явно уже преступно давно не обновляли краску; но как только Дэмиан постучался, ручка так же повернулась, и на пороге появился, кажется, тот же самый мальчик в желтеньком костюмчике, только девять ушедших лет безжалостно проехались по его лицу, превратив из юноши в мужика.           — А... — он сперва уставился волком, но увидел зеленую мантию, посох за спиной и облаченные в дорогие перчатки руки, и тут же начал смотреть зайцем. — Вы! Из академии!           — Наверное, я, — с легким оттенком иронии ответил Дэмиан, гадая: помнит ли этот бесчеловечно состарившийся идиот их первую встречу, приходят ли к нему во сне синие глаза? — Граф должен быть предупрежден о моем визите.           — Само собой! Конечно! Проходите, мену, просим, мену! — лакей отвесил такой глубокий поклон, что чудом не расквасил себе физиономию о собственный порог, и посторонился, махая рукой на холл. — Пожалуйте, мену!           Мену пожаловал, прошел вперед, пристукивая каблуками, огляделся еще раз, пытаясь узнать эту комнату, которую в тот раз со страху запомнил так ярко, что до сих пор иногда оказывался в ней посреди кошмарного сна и чувствовал унизительный пинок пониже спины. Но тогда он был мальчишкой, которого даже на порог не пустили. А теперь — мену. Из академии.           — Граф приказал выделить для вас комнату в особняке, мену, — произнес лакей, мелкой семенящей походкой ступая рядом, словно барышня в преступно неудобном платье. — Он захочет поговорить с вами сразу же, но мы, понятное дело, выделим время, чтобы вы перекусили, отдохнули...           — Желаю увидеть его немедленно, — холодно и даже остро произнес Дэмиан, до полуобморока наслаждаясь возможностью желать в графском доме.           — Да, как скажете, — смиренно отозвался лакей. — Я провожу вас в кабинет графа, а затем приглашу его. Пожалуйте, господин, по лестнице вверх...           Дэмиан шел медленно, величаво, впитывая кожей каждое мгновение своего триумфа; но как только перед ним открылась одна из тяжелых дверей коридора, один-в-один как дверь сигарной комнаты, он развернулся на пятках и жестом задержал уже собиравшегося уходить лакея прочь.           — Слушай, — сказал он, заглядывая в морщинистые глаза, — а ты меня не помнишь?          — Простите?           — Реально, не помнишь? Эти глаза? — он указал на свое лицо. — Да я же твой земляк! Я же отсюда, из Пуруса. И девять лет назад приходил к графу с огромной просьбой, после чего меня унизили, выставили, а ты еще и по заднице пнул так, что я подлетел и растянулся у вас перед крыльцом. И ты не помнишь?! С ума сойти!           За время этой короткой истории мужчина сменил несколько оттенков лица, от бледного к зеленому, синему и, наконец, такому красному, словно его резко разбил жар; вспомнил.           — Простите, я... вы...           — Дель Драгон! Дэмиан дель Драгон! Дель Драгон! Иво и Юлианы сын!           "Дель Драгон", — повторил лакей одними губами и рванулся прочь с такой скоростью, что даже смял ногами ковер.           Дэмиан одним резким пинком все поправил и прошел вглубь кабинета с лицом человека, которому тут все принадлежало — или в скором времени будет принадлежать. В центре этой комнаты, надо сказать, слишком маленькой, стоял крупный стеклянный глобус, окруженный невысоким деревянным заборчиком, явно работы какого-нибудь именитого мастера — маленькое напоминание о тех временах, когда графство Пурус имело деньги и влияние, а его глава мог позволить себе маленькие слабости. У стены напротив входа теснился стол, кое-как уместившийся между двух книжных шкафов, судя по слою пыли, совершенно не вызывавших у хозяина интереса; к столу с одной стороны приставили кресло с вытертыми подлокотниками, а с другой — относительно комфортный стул, ярко-красный, вероятно, притащенный из столовой в ожидании дорогого гостя. На полу лежал старенький ковер, который необходимо было выбить, явно прикрывавший трещины в половицах, а под потолком висела люстра с оплывшими, жирными свечами — Дэмиан осознал, что ближайшие пару дней ему придется жить без электричества.           За спиной раздались испуганные, беглые шаги, и граф — жалкий худой старик с абсолютно лысой макушкой, окруженной невероятно густой седой шевелюрой, как опушка леса — появился в поле зрения, схватившись за косяк. Тело почти истощенное (болезнь?), ногти какие-то тусклые, половины зубов в наличии нет (а был ли он таким же жутким, когда они виделись в прошлый раз?), но: фрак новый, сидит по фигуре как следует, явно шит на заказ, цвет яркий, апельсиновый, даже красивый, и воланы рубашки, торчащие из рукавов, чистые, накрахмаленные — граф еще совсем не нищий.           — Дэмиан!           — Нет-нет-нет, и не рассчитывайте, — он скрестил руки на груди и высоко поднял подбородок, умирая от счастья. — То, что я происхожу из Пуруса, не значит, что вам можно со мной фамильярничать.           — Я помню тебя, мальчик мой. Я помню...           — Тем хуже, потому что я помню тоже, помню, как ты меня унизил, заставив отплясывать на твою потеху. Может, и сейчас станцуем? Я стал повыше, но телом владею лучше, — он поднял руки над головой и потряс бедрами, наслаждаясь каждой испуганной искрой, зажегшейся в глазах несчастного графа. — Нет-нет, давай сперва созовем сюда побольше зрителей, чтобы они могли надо мной потешаться всласть, а потом я что-нибудь исполню. Это же так весело! Так весело!..           Граф отмер, прошел в кабинет, ударив по лицу ароматом дорого одеколона, ловко пролез к своему столу (только человек такой жалкой комплекции смог бы протиснуться с подобным изяществом в настолько узкий проход) и занял свое место, сразу снова став графом Пурус.           — Если ты пришел сюда из ненависти, — заговорил он куда спокойнее, — то выбрал слишком сложный путь. Мог просто приехать и придать нас всех огню. Но ты в дипломатической миссии. Давай говорить о деле.           Дэмиан немедленно почувствовал, что граф перехватил поводья, и ощутил свою слабость и беспомощность перед его лицом; вспомнил тот день, когда сигарная комната стала его личной пыточной, и вернул огонь в свою грудь.           — О деле так о деле, старичье, — плюнул он презрительно, подходя к столу и громко хлопая по нему ладонью, отчего на столешнице будто сама собой материализовалась папка, заполненная требованиями академии. — Финансовые дела у тебя отвратительно идут, это сразу видно. Тебе нужны деньги. У нас есть деньги. Мы готовы их тебе дать. Но лишь от тебя зависит, подлижешься ли ты ко мне достаточно, чтобы я признал твой вонючий вертеп подходящим местом для своих коллег. А то есть, знаешь ли, и другие варианты...           И даже не слукавил — другие варианты были — и граф вздохнул, осознавая свое положение, взял трясущимися руками папку и открыл на первом же листе.          — Быть с вами — значит, быть против короны, — сказал он прямо. — Император Элементов не жалует всех, кто заводит дела с академией Архимагии, точно так же, как император Порядка. Тем не менее, меня он не жалует в принципе, как можно догадаться...           Дэмиан скрестил руки на груди и плюхнулся на стул — тот заскрипел в ужасе, явно уже относивший положенное ему на роду количество задниц.           — Быть с нами — значит, быть с лучшими. С Магика.           Граф Пурус оторвал глаза от папки и посмотрел устало, зато сразу в самую глубь.           — Кем ты стал, Дэмиан дель Драгон? Чем ты стал?           Дэмиан улыбнулся до боли в щеках и прицокнул языком.           Архимагом.               Ужин сервировали в саду, в окружении роз, гортензий, лилий и камелий, и от этого пейзажа Дэмиану вдруг сделалось невыносимо грустно — как там поживает Эльза в своем Мораньском чертоге, нашла ли место и время для цветов, украшает ли еще волосы жемчужинами?..           Стол был круглый, довольно маленький, но за ним ожидалось всего четыре персоны, включая дорогого гостя, так что места должно было хватить, а ограниченность площади сумела бы прикрыть позорное отсутствие изобилия в блюдах. Дэмиан явился точно ко времени и застал слуг, завершающих сервировку: уже стояли тарелки, накрытые забавными тряпичными колпачками от насекомых, хрустальный графин с чем-то кроваво-красным внутри, наверное, ягодным, и служанка протирала в последний раз бокалы, смешно сидевшие на низковатых ножках, а слуга раскладывал фрукты по двухэтажной этажерке.           Граф появился через минуту после того, как Дэмиан уселся, не глядя на слуг.           — Как тебе нравится твоя комната?           — Маленькая, темная, плохо пахнет, — холодно ответил он, хотя на деле комната его устроила. По сравнению с его царством в общежитии, там было море места, куча мебели, совершенно не нужной, и даже пара излишеств в виде картин на стенах, присутствовала; но граф обойдется без этого знания.           — Вот как. Что ж, мы, видимо, должны обсудить, какие условия вы ожидаете от нашего постоялого двора, если это по вашему мнению "маленькая"...           — Это по моему мнению, — с угрозой в голосе сказал Дэмиан. — Не "нашему". Какой вы непонятливый граф...           — Дэмиан...           Имя соскочило с губ старика, как букашка, незначительная и даже назойливая, и в жилах снова закипела кровь, на этот раз в несколько раз сильнее, чем прежде; слуга положил на этажерку последнее яблоко, опустил корзинку и повернулся, позволив себе взгляд на гостя; а гость решился посмотреть в ответ.           И едва удержался на стуле.           — Стефан?!           Красивое лицо с мягким овалом, немного даже как будто бы женским; светло-каштановые волосы мягко обрамляют его, по-прежнему нежно завиваясь на концах, губы яркие, словно у вампира из страшных историй, сочные, притягивающие взгляд, а глаза — сапфировые, ослепительные, сверкающие сильнее драгоценных камней, еще и подсвеченные изнутри какой-то особой возвышенностью, мудростью, нежностью; Стефан дель Драгон.           — Дэмиан...           Стефан поднял руки и прижал к груди, от мягких щек отлила кровь, но затем руки повисли, будто бы в ужасе, словно бы в отчаянии; и Дэмиан немедленно почувствовал себя уродливым, жалким и таким неважным, что захотелось заплакать.           — Ты теперь слуга, — произнес он с обидой, словно Стефан сделал это нарочно, назло, чтобы навредить, — какой ужас...           — Девять лет прошло, — почти шепотом сказал Стефан, — и это все, что ты мне скажешь?           А как теперь вести переговоры с графом, если в его доме служит родной младший брат, стирает ему грязные портки, бегает по поручениям? О каком высокомерии может идти речь, если твоя родная кровь тут же рядом пресмыкается?!..           — Ах, Стефан, — он покачал головой, испытывая разочарование такой глубины, какой не сыщешь даже в открытом океане. — Какой позор...           Позор!           — Юноша страдает от болезни сердца, — вдруг заговорил граф, указав на своего жалкого слугу рукой. — Крестьянская работа ему по этой причине не подходит. Когда я взял его в услужение, мать была еще жива, и если бы не моя помощь, оба умерли бы с голоду.           Дэмиан вцепился в сидение своего стула, слушая, как от тесной хватки трещит дерево.           — Да я же посылал тебе деньги, наи тебя раздери!           — Тех, что ты посылал, не хватило бы, — возразил Стефан печально, но с каким-то достоинством, отчего Дэмиан злился еще сильнее. — Я физически не в состоянии следить за нашим домом или огородом. Не бесись. Нет недостойной работы.           Это он его еще поучать вздумал?!           — Теперь мама умерла. Если захочешь, я покажу тебе ее могилу. Да ты не захочешь, — спокойно, что выводило из себя еще сильнее, заявил Стефан. — Даже не написал, что приедешь. Я слышал, что архимаг, но и в голову бы мне не пришло, что ты...           — Слуга в графском доме!..           — Ну, сейчас я коплю на свадьбу. Я писал, помнишь? Женюсь на следующей неделе. Кстати, если захочешь, приходи, мы тебя рады будем видеть. У меня во всем мире только ты один теперь остался...           И у Дэмиана, и у Дэмиана тоже во всем мире остался только Стефан — но тому было плевать, плевать, плевать, ровно так же, как Юлиане плевать было на старшего сына, и все ее внимание занимал только младший — плевать, плевать!           — Я не собираюсь задерживаться здесь так надолго, — ядовито сказал Дэмиан. — Ни одного лишнего дня не хочу смотреть на то, чем ты стал!          — А ты? — переспросил Стефан чуть слышно. — Чем...           Граф как-то покачал головой — это тот самый козлина, что заставил мальчика танцевать для собственного удовольствия! — а на крыльце, ведшем в сад, появилась цветущая девушка, как нарочно снова наряженная в светлые кружева, но Дэмиан так злился, что даже не сумел заметить ни ее красоту, ни само ее присутствие.           — Здравствуй, — сказала она, приблизившись к столу, и худенькая, красивая рука в кружевной перчатке легла на спинку одного из стульев. — Это такая честь. Встретить архимага. Мне жутко интересно, что...           Дэмиан подскочил, опрокинув стул, послал убийственный взгляд в сторону графа, сохранившего поразительно спокойное выражение лица, и прорычал, как лев, загнанный в ловушку:           — Я поужинаю в той коморке, которую вы обозвали комнатой!           И злился так сильно, что к дому не шел, а летел; и, оглянувшись через плечо, увидел, как Стефан и графская дочка смотрят друг на друга.                Владелец постоялого двора вел себя немного сдержаннее, чем граф, но зато по его сверкающим глазам сразу становилось ясно: на сделку он возлагает немалые надежды, и если Дэмиан в итоге передумает, то одним этим решением разрушит всю дальнейшую жизнь бедного толстяка.           Как же приятно держать в своей руке чью-то жизнь!           В итоге консенсус все-таки был найден, Дэмиану даже не пришлось сильно поступиться требованиями академии (для собеседника, впрочем, он усиленно делал вид, что наступает сам себе на горло ради этого, и головой качал так сильно, что чуть не вывихнул шею). В качестве благодарности за все то, что мену дель Драгон для них сделал, жена толстяка налила ему огромную кружку густого и темного пива, какое они варили чуть ли не у себя под прилавком, и добавила в мутную жижу столько комплиментов, что Дэмиан поплыл и все-таки решился это выпить. Присел за один из деревянных столов, выставленных на улице, закинул ногу на ногу, глотнул — на вкус оказалось вполне терпимо, можно даже сказать в академии, что хозяйское пиво рекомендуется к употреблению — а уж напиться путешествующие архимаги согласятся без проблем.           Нами светил нежно, ярко, любяще обогревал мир и подсвечивал глаза и волосы немногих прохожих, ползших по грязной улице, глядевших испуганно на Дэмиана, а особенно — на его посох; и насколько приятен был ему этот откровенный страх, придававший силу его фигуре, столь же неприятной неожиданностью стало то, что один из прохожих решился перейти на другую сторону улицы и приблизиться к его столу. Неужто весть о том, что он — брат слуги из графского дома, разнеслась так быстро, что местные неотесанные крестьяне уже успели потерять всякое уважение к его персоне?          Нет, тут что-то другое. Этот одет чисто, рукава у рубахи такие белые, что Дэмиану свои собственные показывать стыдно; взгляд открытый, лицо спокойное, умиротворенное, даже будто бы отмеченное печатью какой-то глубинной мудрости. Волосы светлые, практически золотые, прямая линия подбородка...           Дэмиан едва не разлил свое пиво.           — Отец Август!           — Здравствуй, здравствуй, мой мальчик, — Август протянул руки и схватил Дэмиана за локти, так нежно и любовно, что перехватило дыхание. — Как я рад тебя видеть! И в самом деле, это же ты! Стефан мне вчера зашел сказать, а я-то не поверил, старый дурак, можешь ты себе представить? Не поверил!           Никакой он не старый, и уж точно не дурак; вся та же красота на месте, только руки, кажется, стали чуть менее худыми, и чистые ногти обрели новый блеск; можно надеяться, что, по крайней мере, он хорошо ест, а может, меньше волнуется, больше не вынужденный переживать за бестолковых, не умеющих о себе позаботиться дель Драгон...           — Отец, я так рад вас видеть, — Дэмиан не выдержал, взял Августа за ребра и прижал к себе, крепко, пылко, по-сыновьи, и с трепетом ощутил, как нежные руки Августа опускаются ему на спину. — Отец, я так по вам скучал...           — Надеюсь, ты не забывал ходить в храм? — с ласковой усмешкой спросил Август.           Дэмиан ни разу не посещал обители Абети Аинай с того дня, когда покинул Пурус.           — Вообще не ходил, отец, — со смехом, смаргивая крупные счастливые слезы, признался он. — Буквально! Представляете? Какой я блудный сын...           Сын, конечно, богини, это имелось в виду; но как хотелось бы быть сыном Августа!..          — Ну, ничего, вера — она внутри, — ласково сказал отец, отпуская Дэмиана и позволяя себе присесть рядом с ним. Тот тут же хотел помчаться в постоялый двор и потребовать еще пива или чай или все, что Августу может захотеться, но его мягко удержали, и коротким движением головы попросили не тратить время.           — Я знаю, я вам совсем редко писал, — добавил Дэмиан, искренне смущаясь. — Мне страшно жаль...           — Наша охранительница Абети Аинай благоволит тем, кто терпелив. И поэтому послала мне целого тебя, а не какое-то письмо, — сказал Август, беззаботно улыбаясь. — А теперь хватит извинений. Вместо этого лучше расскажи мне, как ты поживаешь. Как школа? Почему тебе доверили такую серьезную миссию? Какова жизнь там, в Порядке?..           Дэмиан сидел прямо, улыбался широко, а говорил тихо, но уверенно, с охотой рассказывая Августу обо всем-всем-всем, что только ни интересовало священника. Делиться всем этим со Стефаном он совершенно не желал, вообще считал дурным тоном рассказывать кому-либо что-то о внутренней кухне академии; но с Августом хотелось разговаривать, хотелось хвастаться успехами, заглядывать в его глаза и видеть восторг, улыбаться в ответ и чувствовать себя...           Любимым.           Когда рассказ подошел к концу, Нами уже устремился к закату, и Август вынужден был прервать разговор, не забыв извиниться тысячу и один раз — его ждала вечерняя служба в храме. Дэмиан туда прийти отказался, но долго-долго сжимал руки отца, заглядывал ему в лицо, как птичка, и благодарил за этот прекрасный, восхитительный, замечательный вечер. За эту ласку, за доброту...           — Не за что, мой мальчик, — нежно сказал Август. — А вообще-то, знаешь, на следующей неделе я венчаю твоего брата с невестой. Может, ты не откажешь мне и задержишься в городе, чтобы поприсутствовать на церемонии?           В груди все упало, словно камень, перевернулось и увяло, сгнило, потяжелело; Дэмиан вспомнил слова, с которых начался их разговор ("Стефан вчера сказал мне"), и понял, что единственной причиной, почему отец Август решил сегодня подойти к нему, был брат и его эгоистичное желание зачем-то затащить Дэмиана на свою свадьбу. У них там что, дьявольская месса будет проходить, и им нужна кровь единственного живого родственника для ритуала?!           — Нет, — угрюмо сказал Дэмиан, резко вскакивая и пряча сжатые до боли кулаки в карманы мантии. — Не приду.           — Что-то случилось? — осторожно спросил Август. — Ты вдруг так переменился?           — Вас уже ждет Стефан! — воскликнул Дэмиан гораздо громче, чем хотел, чувствуя дрожь во всем теле, способную вылиться в землетрясение. — Спешите к нему, а то и так позволили себе лишнего, полчаса на меня потратили!           Август отступил, глядя на Дэмиана с почти суеверным ужасом.           — Друг мой, тебе уже слишком много лет, чтобы вот так ревновать. Вы же братья...           Этого уже никак нельзя было вынести; Дэмиан перепрыгнул через скамью, на которой так замечательно сидел последнюю пару часов, развернулся и помчал в сторону холма графа, дрожа от ненависти и сглатывая слезы. Наи бы побрали этого Августа! Наи бы побрали Стефана! Да почему, да за что же так? Неужели не видит Абети, что это несправедливо? Ему подарили один приятный вечер в чудесной компании, за который пришлось расплачиваться горьким пониманием: те, кто знают Стефана, ни за что не выберут Дэмиана добровольно! Только ради Стефана можно поговорить с ним, только из-за Стефана, только для него; сам Дэмиан ничего из себя не представляет, и, ну, это даже не удивительно, он ведь не такой красивый, сладкий и очаровательный, он-то жалкий, слабый, бестолковый; только вот этот бестолковый стал архимагом, а их замечательный, прелестный, восхитительный и обожаемый Стефан почему-то отмывает горшки от сажи и корячится задом кверху, вытирая графский пол? Что, как же так, отец Август? Что с лицом, отец Август? И не стыдно вам, не обидно, что из двух братьев вы выбрали слугу, а не господина? Что вы чувствуете, Август, жалеете о том, что потратили столько часов на разговор с Дэмианом?..           Остановившись у одного из немногих выживших персиков, напоминавшего скорее корягу, чем настоящее дерево, Дэмиан прижался лицом к его стволу и разрыдался, громко, горько и жалобно.           Отец Август выбрал другого.           Отец Август умер навсегда.                Граф с детьми чувствовал напряжение гостя, и поэтому еду ему сервировали в спальне, а при встрече в коридорах графинька и графенок прятали глаза; а когда Дэмиан принял решение уехать на день раньше, чем планировал, Пурус, кажется, вздохнул с облегчением.           Всю дорогу до города Дэмиан проревел, как маленький, но заодно поклялся себе, что это последние его слезы.           Последние в целой жизни.