Глава 6. (Не)важные формальности

      Костя широким жестом левой руки сдвинул стопку подписанных документов на край стола и вновь уставился на телефон. С утра перед выездом в офис он не выдержал и посмотрел фотографию с первой страницы досье, но в лице охранника ничего знакомого не увидел. Новый телохранитель обладал универсальной внешностью, малоприметной, «серой», не вызывающей никаких эмоций. Образцовая «тень». У Кости в охране двое таких ребят, но конкретно в этом крылось нечто особенное, и рутину субботнего утра мужчина пережил в смутном беспокойстве.       Он приехал домой и нетерпеливо заперся в кабинете. Подрядчик на что-то недвусмысленно намекнул; это «что-то» следовало найти, и Костя начал вгрызаться в каждую строку восьмистраничной биографии.       «Павел. Как иронично».       Матвеев изучил документ и вдоль, и поперёк, перечитал его снизу вверх и обратно, глубоко задумался и позвонил подрядчику.       — Даниил Юрьевич, — обратился он к собеседнику после взаимного приветствия, — можете объяснить, что с этим Павлом не так? Я уже всё перелопатил и ничего не нашёл, кроме того, что он… Павел, собственно.       — Да имя тут ни при чём, — глухо произнёс мужчина, точно хотел, чтобы его не услышали. — Я думал вам вчера после работы написать, но не успел, так что… В общем, не в парнишке дело. Он и сам, походу, не в курсе, что происходит, а вот мне где-то недели две назад по нему бумага пришла, мол, Константину Матвееву никого другого по запросу не предлагать. Я ещё так удивился. Мы же с вами напрямую всегда эти вопросы решали.       — И вы две недели об этом молчали? — неприязненно выдал Костя. Накативший гнев собрался напряжением в районе плеч и вырвался бы наружу, если бы на вдохе Матвеев не запнулся. Он на доли секунды замер; до него с ощущением резкого ледяного дыхания где-то внутри дошло, в какое шаткое положение только что поставил себя Даниил Юрьевич, и Костя мысленно порадовался, что подрядчик не упрекнул его за хамский тон. — Извините. Когда закончим, сотрите, пожалуйста, запись этого разговора. Пускай все думают, что я ничего не знаю, но очень прошу вас: не слейте себя сами, потому что я не хочу искать вам замену.       — Вот извиняться вы умеете, — с еле заметной улыбкой ответил мужчина, — а вот банальное «спасибо» так и встаёт вам поперёк горла.       — Даниил Юрьевич, вы же знаете. Вам важнее слово или то, что я делаю вместо него?       — То, что вы делаете, Константин, заменяет тысячи таких «спасибо», но до мозгов это долго доходит. Люди хотят формальности. Как вы там говорите, «бездушные» слова их успокаивают, потому что это социальная привычка. А без этого вы тиран. Я так вот и услышал недавно: тиран, который никого не ценит, особенно своего адвоката.       — Неправда. За Маркуса я кому угодно глотку выгрызу, но если народ думает иначе, я не буду его переубеждать.       — А стоило бы, потому что ваше упрямство и принципы создают Маркусу кучу ненужной работы. Как ни посмотрю, он вечно за вас оправдывается. Вечно от кого-то отбивается. Ему прохода не дают, а вас как будто всё устраивает.       — Я его за этим и нанимал, а вы, извините, лезете не в своё дело.       — Извиняю. Могу не продолжать, мы попрощаемся, и всё. Но я вижу, что вы свернули вот на такую же дорожку, как мой Витя, только он глупый был, а вы умный. Что такое? — Даниил Юрьевич отвлёкся, убрав телефон от уха, и Матвеев услышал, как его собеседника кто-то с молодым мужским голосом попросил подойти к воротам. — Что ж, Константин, и правда прощаемся. Насчёт записи не волнуйтесь, она и не велась, а вот над словами моими подумайте. Доброго дня.       — Доброго, — устало вздохнул Костя, положив трубку.       «Витя борзый был и адвоката пользовал как затычку во все дыры. Я, конечно, не спорю, у меня Маркус тоже как бессменный солдат, но я не помню, чтобы он жаловался на свою работу».       «Марина тоже не жаловалась и загремела в дурку».       «И что? Маркусу дурка не светит, а у Марины терапия была ещё до адвокатской практики. Так что не сравнивай».              Костя заулыбался, невольно втянутый в оживлённый диалог с самим собой, но отрывочные воспоминания вскоре выпрямили губы в жёсткую линию.       «Витя знал о Марине всё, а я дал Маркусу слово не лезть в его личную жизнь. Котлеты у нас отдельно, мухи отдельно. Он сам решает, как распоряжаться временем и деньгами, а я не задаю вопросов. Это разве не максимальный уровень доверия и заботы? В моём окружении никто так не делает, у всех адвокаты как собаки, а у меня вольная птица. Даже в работе у него полная свобода выбора. С хрена ли я тиран?»       Матвеев глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул и, хмурый, откинулся на высокую спинку кресла. Браузер телефона по запросу выдал несколько последних новостей; Костя доверился адвокату настолько, что давно перестал отслеживать инфополе, и за несколько лет Маркус его замкнул на себе. Мужчина сосредоточенно просмотрел десятки статей, в которых личного юриста забросали домыслами в части его работы, а также наплодили сплетен и громких заголовков, то порочащих его имя, то наоборот обеляющих.       «Он вечно за вас оправдывается».       «Да, и делает это виртуозно», — подумал Костя, досматривая новостной ролик недельной давности — Маркус тогда отбился от журналистов после победы в деле о клевете. Особо наглые представители каналов едва не задели адвоката по лицу микрофоном, висевшем на пантографе, и Костя не смог не восхититься, как профессионально Маркус владеет эмоциями на публике. Толпа репортёров готова порвать его на части, а он с интеллигентной улыбкой спокойно парирует каждый выпад, оставляя без единой зацепки для очередной сенсации.       «Мне с таким адвокатом никакой PR-менеджер не нужен. Он тащит на себе всю мою репутацию, но если бы задолбался, то пришёл бы и сказал. Я же его знаю. А раз не приходит, значит, это не критично, и я тут не виноват. У него, может, вид уставший, потому что он ночами с проститутками резвится вместо того, чтобы спать, а я тиран теперь из-за этого».       Костя отложил телефон и со скрипом себе признался, что неприятные слухи его задели. Он всегда выкладывался на полную, старался для семьи, для коллектива и компании в целом, пусть даже не совсем привычными способами. А с адвокатом у них сложились особые отношения; Костя взял Белова-старшего сразу после института, вырастил специалиста под нужды бизнеса, потратил на это годы, погрузил его в процессы, доверил всё самое важное и секретное, поставив на одну планку с семьёй. И после этого народ упрекнул его в тирании, что стало обидным ударом исподтишка.       Матвеев разблокировал экран телефона и в поле набора номера зажал единицу.       — Я хочу поговорить. Ты сильно занят?       — Нет, — отозвался Маркус после краткой заминки, — но при такой формулировке я готов сорваться ближайшим рейсом. В чём дело?       — Не надо никуда срываться, — улыбнулся Костя. — Я тебе не как адвокату звоню, а как партнёру и, наверное, другу, если позволишь.       — Боже, Костя...       Маркус отключился. Несколько секунд Матвеев ошарашенно смотрел в экран, пока на нём не появился входящий видеозвонок.       — Я хочу тебя видеть, потому что у меня чёткое ощущение, что тебя огрели лопатой по голове, — серьёзным тоном озвучил адвокат, и Костя расхохотался на весь кабинет.       — Огрели, конечно, но не лопатой. Да и я вроде нормально выразился, разве нет?       — Нормально? За одну твою реплику я дважды оказался в тупике. Во-первых, мы работаем с тобой одиннадцатый год, и последние лет семь ты не спрашиваешь, удобно мне или нет. Ты звонишь и сразу выкладываешь суть, и я сразу — или почти сразу — еду и разгребаю. А во-вторых, дружба у нас — явление само собой разумеющееся, и твоё «наверное, если позволишь» меня покоробило.       — Ну, прости, — смешливо откликнулся Матвеев и плавно вернулся в состояние тревожной задумчивости. — Ты даже не представляешь, как много раз я пытался с тобой поговорить, но ты в разъездах вечно, а я разрываюсь между семьёй и работой. И вроде бы я тебе многое доверяю, вроде мы очень близко общаемся, кучу всего друг о друге знаем, а как обозначить наши отношения, я не понимаю. Не было этой формальности… сука…       Костя отвернул камеру, ощутив, как его плечи снова начали деревенеть от злости. В этот раз на себя — игнорируя все проформы, он только что сам же поймался на одной из них, и Маркус не понял его нервного смеха.       — Ты точно уверен, что мне не нужно приезжать?       — Точно, — порывисто ответил Костя. — Я тебе дальше всё расскажу, а сейчас давай уже договоримся, дружба у нас или что.       — Я бы сказал, что это гибрид из дружбы, родственности и деловых отношений. Мы можем обсуждать и личное, и рабочее, можем ругаться и не соблюдать субординацию там, где она не нужна. Ну и если уж мы говорим откровенно, то я долго привыкал к твоей особенности нащупывать границы дозволенного без слов. То есть ты меня планомерно подвёл к тому, что я теперь спокойно реагирую, когда ты не здороваешься, не спрашиваешь, как дела и всё ли в порядке, не жмёшь мне руку и так далее — список можно продолжать бесконечно. С одной стороны получилось очень тесное взаимодействие, где формальности лишние, потому что работа идёт непрерывно, а с другой стороны ты словно видишь меня насквозь, и тебе не нужно что-либо спрашивать. Или не важно. И я свыкся именно с тем, что не важно, потому что ты в принципе за все годы ни разу не спросил о моей жизни. Потом уже я с опытом понял, что моя жизнь — это работа, и нет смысла задавать глупые формальные вопросы.       — Вот из-за этих самых глупых формальностей я тебе и позвонил. Даниил Юрьевич меня кое-чем огорошил буквально полчаса назад, и я хочу понимать, насколько всё плохо.       Маркус удивлённо повёл бровями. Костя ему в деталях пересказал недавний разговор с подрядчиком и впервые открыто поделился ворохом эмоций и тягостных переживаний.       — Спасибо, что позволил увидеть себя таким беззащитным, — тепло произнёс адвокат. — Это бесценно.       — Не за что, — отмахнулся Матвеев. — Лучше скажи, эти слухи могут быть связаны с угрозой на парковке?       — Да, могут, потому что любые сплетни я узнаю в тот же день, как они появляются. Тут либо мои ребята не в тех местах уши греют, либо кто-то очень хорошо знает, как я работаю. И тут тоже два варианта: либо Даниил Юрьевич — подельник, либо — случайный свидетель. Это уже выясню послезавтра, когда буду в Москве.       — Хорошо, — согласился Костя и вытер ладонями лицо, чтобы вернуть ему выражение деловой собранности. — Ася вчера спрашивала, как ты всё это вывозишь. Я ответил, что для такого профи нет ничего невозможного, но по факту у меня тот же вопрос. Как? Как ты ещё не сторчался нахрен…              Теперь настала очередь Маркуса хохотать во весь голос.       — Наверное, потому, что ты мне всё запретил? В какой-нибудь очень редкий свободный вечер я могу выпить один бокал вина в ресторане с красивой дамой, и то нет никакой гарантии, что я не прыгну за руль через пять минут. Сколько раз уже было — красотка того гляди разденется, а мой максимум — это чпокнуть её в уборной, потому что времени нет на всякую романтику. Не каждому такое под силу. Это настолько высокая моральная нагрузка, что реально можно либо спиться, либо сторчаться, но я, во-первых, эту профессию и жизнь выбрал сам, а во-вторых, у меня очень грамотный психотерапевт. Его работа и есть ответ на твой вопрос.       Матвеев понятливо закивал, и цепкая тревога сжалась внутри до маленького комочка. Мужчины провели за расслабленным диалогом ещё несколько минут; под конец адвокат начал собираться на очередную встречу с «теневыми» партнёрами, и Костя попрощался с ним, наполненный смесью благодарности, горечи и стыда за то, что одно простое напутствие так его встряхнуло.       «В том, что у Маркуса нет ничего, кроме работы, вина моя и только моя. Но я допустил это не как тиран, а как махровый эгоист, а это уже совсем другой разговор».