Часть 15

Глава 15

Прохлада. Сначала почувствовал именно её. В ней не было свежести ночного леса или бодрящего зимнего мороза. Это была мёртвая, зыбкая стылость подземного комплекса, пропитанная запахом озона, камня и застоявшегося воздуха, который, казалось, прогнали через сотни фильтров. Не открывал глаза. Ощутил шероховатость ткани постельного белья, больше похожей на мешковину. Как камень стены тянет тепло, словно жадный паразит. Знал, что в камере царил полумрак, что на столе горит масляная лампа. Должна была гореть, ведь мне было запрещено её тушить. Но всё это было сейчас неважно. Прислушался к своему телу. Чутьё подсказывало, что у меня есть где-то пятнадцать-двадцать минут. Так ли это, узнаю скоро. В условиях, когда ты заперт в камере из камня, не пропускающего ауру, время определить было сложно, но мой организм всё же, видимо, исполнил приказ и проснулся заранее. Все эти мысли промелькнули одномоментно. Сосредоточился, возвращаясь к событиям прошедшей ночи. Обычно память работает со сновидениями шиворот-навыворот. Ты пытаешься ухватиться за финал, за последний ускользающий образ. Тянешь его за хвост из вязкой тьмы подсознания. Одно воспоминание вытягивает за собой другое. Ты молишься, чтобы хватило времени. Чтобы ничего не отвлекло. Чтобы эта тонкая нить не оборвалась раньше, чем ты доберёшься до начала. Но чаще всего она рвётся. И ты остаёшься в догадках: был ли это весь сон? Я же действовал иначе. Благодаря тренировкам и поддержке моих тульп, научился при пробуждении вспоминать весь «сюжет сна» разом. Поэтому мог начинать с самого начала, с того момента, когда искра осознанности впервые вспыхнула в хаосе спящего мозга. Погружаюсь в воспоминания: снова вижу эти бесконечные ряды стеллажей. Бессмысленные этикетки. Анализирую свои ощущения: как и во всех снах, это был не совсем я, а просто часть меня, неосознанная, одурманенная. Я был актёром, который забыл, что он на сцене, принял декорации за истину. Как же легко мозг тебя там обманывает, находит оправдание всему происходящему. Прохожу через эпизод со стариком и кассиром. Сейчас, бодрствуя, вижу десяток зацепок, которые должны были помочь мне осознаться. Дать понять, что это сон. Сейчас всё это было так очевидно: почему цены на ценниках менялись, когда я отводил взгляд? Почему старик говорил фразами, которые когда-то слышал в скетчах? Не работающий нормально телефон…. и ещё многое, многое другое. Список можно было продолжать до бесконечности. Но мой «критический фильтр» был выключен. Подсознание — это сценарист и одновременно беспощадный тюремщик. Оно подсовывает тебе абсурд и тут же шепчет: «Всё нормально, так и должно быть», находит всему объяснение, отвлекает. «И вот как с этим бороться?» Дохожу до финала: полицейский спецназ, красный свет. Момент моего позорного поражения. «Я сдаюсь…» Чувствую липкий вкус унижения. Хотел бы поверить, что так бы не поступил, что боролся бы до конца… но, хоть я и был там «одурманенным», это всё же была моя суть… или всё же нет? Могу ли сказать, что в таком состоянии это уже не я вовсе? Потом пришла Мира, пробудила. Осознавшись, стёр волевым усилием все декорации, заменяя их безопасным местом, где ничто не отвлекает: пустым травянистым плато под вечно серым, спокойным небом. — Мы проигрываем эту гонку, — сказала тогда Мира в пространство. В её голосе не было страха, только сухая констатация факта. Я хотел было ответить, но не сделал этого, так как сам начинал переставать верить в обратное. В прошлой жизни у меня ничего не получилось. Пробовал практику осознанных сновидений — но потерпел неудачу. Почему? Может, потому что не мог поверить? Сомневался? Нет, иногда получалось осознать, что я во сне… вот только никакого настоящего контроля и в помине не было. Я искал «реальную магию», а находил только самообман. Ты настраиваешь себя на то, что будешь всем управлять, а потом, в мгновение, даже веришь, что и правда держишь в руках все нити контроля. Вот только ты смотришь всё то же кино с самим собой в главной роли, послушно следуя сюжету, в написание которого смог поучаствовать. А это не контроль. Это лишь мастерски созданная иллюзия контроля. Самовнушение. Здесь же, благодаря тульпам — и только им —  я мог по-настоящему осознаваться, быть во сне поистине собой и иметь реальную власть над происходящим. Но и этот «лайфхак» начинает давать сбой. Мозг адаптируется, как и к любому наркотику или внешнему воздействию. Он начинает «патчить» дыры в защите, с помощью которых мы осознаёмся. А может, к тому же, вырабатывает толерантность к прежней «дозе», требуя её повышения или уже чего-то более забористого. По сути, это настоящая гонка вооружений внутри моей черепной коробки. И я боюсь, что однажды мы проиграем. Что наступит день, когда мой Вондер — наш внутренний дом, наша гавань — захлопнется навсегда, превратившись в обычную свалку несвязных сновидений. Эти опасения подкрепляются и тем, что мои тульпы начали видеть всё более ясные сны. У них нет биологических тел, которые служили бы якорями и адаптивным фильтром от пережитого в кошмарах, поэтому удары по их психике могут быть куда опаснее. В этом сценарии, в лучшем случае, мы просто будем спать обычным сном, видеть сновидения без возможности на осознание. В худшем: они в какой-то момент не проснутся вовсе... — Хватит жевать сопли! — резкий голос Миры, словно бритва, разрезал идиллию спокойствия. — Открывай дверь. Пора уходить, и так уже потратили слишком много времени... Она стояла в паре шагов от меня, скрестив руки на груди. Ветер травянистого плато трепал её волосы, а в глазах застыла привычная колючая уверенность. Но я видел, как едва заметно подрагивают её пальцы, впившиеся в собственные предплечья. Она злилась не на меня, а на ту беспомощность, которую мы оба ощущали. «Как там сейчас Элли?» — по общим ощущениям сразу понял, что задело её на этот раз сильно. Вопреки собственному приказу уходить, Мира сделала шаг мне навстречу. Её маска уверенности дала трещину, и в образовавшуюся щель хлынуло нечто горячее и отчаянное. Мира приблизилась вплотную. Почувствовал исходящее от неё живое, почти обжигающее тепло. Её ладонь легла мне на затылок, пальцы властно зарылись в волосы, резко притягивая моё лицо к своему. Она поцеловала меня первой. Это не было нежным прощанием — это была попытка заявить права собственности, агрессивная и жадная. Её губы, горячие и требовательные, вжимались в мои, словно она пыталась передать мне часть своей жизненной силы. Не сопротивлялся. Уступил этой лавине, отвечая с той же надрывной страстью. Мои руки сами легли ей на талию, прижимая её податливое, манящее тело к себе так сильно, будто хотел вплавить её тело в своё, сделать нас единым целым, которое невозможно разделить. В этом поцелуе было всё: страх завтрашнего дня, горечь потерять себя и животное желание убедиться, что мы всё ещё здесь. Что мы — существуем. Мира отстранилась лишь на миллиметр, тяжело дыша мне в губы. Её зрачки были расширены, а на щеках горел лихорадочный румянец. — Запомни, — прошептала она, и её голос сорвался, прежде чем снова стать твёрдым. — Ты принадлежишь м... Нам. Понял? И даже не смей надеяться, что избавишься от нас! Почувствовал, как её сердце колотится о мою грудную клетку — быстрый, неровный ритм. Все ощущения воспринимались гиперреальными, насыщенными, кристаллически чистыми. Усмехнулся, хотя в горле стоял ком, и прижал Миру ещё крепче, вдыхая аромат волос, чувствуя её сущность, почти сливаясь с ней в единое целое. — Вообще-то, — выдохнул ей в шею, чувствуя, как она вздрогнула от моего прикосновения, — такие речи должен говорить я. Она насмешливо вскинула бровь, и в глубине её глаз снова заплясали бесенята мириады разных чувств, столько надежды и желания, которые кричали: «Тогда говори! Докажи! Заставь меня поверить!» Открываю глаза. Полумрак. Камера. Клетка для тех, кто может пробудиться раньше времени, кто не справится со своим паразитом после операции. Организация не рискует. После насыщенного Вондера камера ощущалась более пустой, более… серой. Медленно сажусь на кровати. Тело всё ещё слабое, но болезнь отступила на время, оставив после себя лишь хрупкость, которую нужно заполнить силой. Начал утреннюю рутину: отжимания, приседания, растяжка. Я здесь уже… сколько? «Восемнадцать дней», — тут же вспоминаю наш подсчёт. Всего восемнадцать, а казалось, что целую вечность. Дни слились бы в одну серую массу, если бы не мои тульпы и не мой внутренний мир. После разговора с Доктором меня сразу же привели сюда, изолировали, хотя я ещё не прошёл операцию. Его видел редко. Тот ничего конкретного больше не говорил, просто смотрел на меня, как на интересный грибок в чашке Петри, делал свои замеры чего-то и ставил пометки. Клеймор под номером сорок семь, мой номинальный наставник, ничему меня не учила. Она просто замирала в стороне бездушным изваянием и следила. Признаться, она пугала меня больше возможной смерти. Точнее, её состояние: внутри неё не осталось и искры жизни. Она была живым напоминанием о том, что Организация способна со мной сотворить: стереть личность, оставив лишь пустую оболочку. Против подобного, думаю, даже возможное перерождение не спасёт… Вообще, весь этот процесс… изоляция, отсутствие информации, давление… разве это способствует «стабильности», которая нужна для резонанса с органом йома? Удачной операции? Или это эксперимент другого рода? Может, они и вправду хотят, чтобы я сошёл с ума? Или я чего-то не знаю? Может, это проверка на ментальную устойчивость? Предположить ничего точно не могу, ведь не имею никакого представления о своей ценности. Я для них — ценный актив, в который вложены огромные средства, или грошовый расходник, списанный ещё до начала тестов? Дорогой ли я ресурс, за который будут бороться, или просто очередная единица в длинном списке потерь, на которую Организация потратила лишь пару лишних фунтов и пригоршню дешёвых медикаментов? До этого думал, что хоть что-то да знаю, теперь же… Со мной никто не общается. Меня ничему не учат…  и как на такой базе составить хоть какой-то достоверный прогноз? Совокупность всего этого заставляет параноить. И это меня! Что, если на моём месте и правда был мальчик? Заканчиваю упражнения и подхожу к умывальнику — углублению в камне, где неспешно течёт холодная струйка воды. Ополаскиваю лицо. По камере разнёсся резкий стук в металлическую дверь. Это не был вежливый жест — скорее чеканный, безапелляционный сигнал, не терпящий возражений. Задвижка смотрового окошка сдвинулась. Встречаюсь взглядом с парой карих глаз. Это мужчина — мой куратор и единственный человеческий контакт за последнее время, не считая Доктора. — Пятнадцать минут на сборы, — произносит он. Голос лишён интонаций. И уже собирался закрыть окошко, но я успел задать вопрос: — А где Сорок Седьмая? Обычно это она забирала меня на «тренировки», но уже больше недели моим куратором был этот мужчина. Он медлит секунду. В его взгляде… безразличие? Я и мои тульпы не могли считать его эмоции, не раскрываясь полностью, а потому нам оставалось лишь гадать, что он испытывает на самом деле. — Сегодня её заменяю я. Окошко захлопывается. Снова тишина. «Сегодня… опять…» — вздохнул. Даже в столь малом они не уступают, ничего конкретного не говорят. «Клуб параноиков, блин…» — подумал, как меня тут же пронзила неприятная мысль: «Они ведь не думают, что я шпион… не думают ведь?»

***

Сидел на гладкой плите полированного, тёплого камня. Огромные блоки, из которых сложены стены и потолок, были точно друг к другу подогнаны. В этом «тренировочном» зале стояла мёртвая тишина, которую не мог пробить ни один звук снаружи. Сам зал хорошо освещён. Нет, здесь не было электричества. По крайней мере, я и мои тульпы ничего подобного не обнаружили. Свет исходил от встроенных в стены кристаллов — они тускло мерцали холодным, молочно-белым сиянием. Прямо передо мной на массивном металлическом переносном основании стоял цилиндр из толстого стекла, обрамлённый чем-то металлоподобным, высотой мне до пояса. Внутри, в густой, мутной жидкости цвета запёкшейся крови, плавало оно. Это и было тем самым йома-органом. Темно-багровая масса, испещрённая чёрными венами, медленно колыхалась, словно подчиняясь невидимым приливам. Орган не был статичен: его поверхность то сжималась, то расправлялась, выталкивая крошечные пузырьки газа. Он «дышал». Ждал. Почувствовал его ауру ещё до того, как начал осознанную настройку. Она ощущалась липкой, тяжёлой, как дёготь. Стоило мне закрыть глаза и сфокусироваться, как начинал подробно чувствовать, как оно пытается нащупать слабые места в моей защите, словно старается проникнуть сквозь поры кожи, забиться в лёгкие, пустить корни в мозг. В этом не было враждебности в человеческом понимании. Лишь чистый, первобытный инстинкт паразита, стремящегося отыскать подходящего носителя. Он искал способ прижиться, найти брешь в моей защите, адаптироваться и перекроить меня под свои нужды. В паре метров от меня, в углу, сидел Куратор. Мужчина средних лет с лицом, вырубленным из того же холодного камня, что и стены этого зала. Он наблюдал за мной поверх блокнота, в котором постоянно что-то помечал. Возле него покоился металлический жезл, исписанный чем-то вроде рун. Знал, что если что-то выйдет из-под контроля, Куратор тут же, не считаясь с последствиями моего состояния, прервёт нашу связь с органом. — Не отвлекайся! — потребовал он. — Стабилизируй ауру. Больше агрессии! Он, как всегда, ничего не пояснял, не учил, а, скорее, дрессировал меня. Или орган. Или нас обоих сразу, как двух бойцовых псов, которых готовят к одной клетке. — «Кай, будь осторожнее», — голос Элиры прозвучал в голове мягким колокольчиком. — «Он… кажется, напуган». На мгновение сбился с ритма. Куратор? Напуган? Если этот профессиональный надсмотрщик, который, скорее всего, видел десятки таких, как я, чувствует страх, значит, ситуация куда серьёзнее. — «Может, это часть теста?» — отозвалась Мира. — «Ложный слой эмоций, чтобы спровоцировать тебя? Не отвлекайся». «Может и так…» Снова постарался сфокусироваться на задании, заталкивая параноидальные мысли на задний план. Почувствовал пульсацию «мозга» в цилиндре. Вдох. Выдох. Осторожно потянулся своей аурой вперёд, навстречу. Мягко, почти невесомо. Делал всё интуитивно, постепенно нащупывая верный путь, границы которого мне, при помощи своей палки, очертил дрессировщик. Ожидание того, что мне объяснят, как работает здешняя система силы и научат использовать мою ауру, потерпело крушительное столкновение с реальностью. Поэтому приходилось действовать вслепую, нащупывая верный путь методом проб и ошибок. Быстро понял, что вот здесь нельзя давить слишком сильно — избыток мог разрушить связь или погубить сам орган. Но и уступать нельзя, ведь тогда начнётся процесс поглощения уже меня. Нужно было оставаться ведущим, не становясь при этом палачом. Моё тело начало мелко дрожать. Это не был страх — по крайней мере, я убеждал себя в этом. Это был откат. С тех пор, как я оказался в этих стенах, моё физическое состояние улучшилось. Кашель, преследовавший меня до этого, почти полностью исчез. Тревога в груди ушла, будто её никогда и не было. Впервые почувствовал себя в этом теле по-настоящему здоровым. И это порождало сомнения. Если я почти выздоровел, если моя аура растёт... зачем мне этот паразит внутри? Зачем добровольно впускать в себя эту тварь? Тут же всплыли воспоминания о разговоре с Доктором: Это было в его «кабинете». Он тогда даже не поднял на меня взгляда, перекладывая папки с… отчётами? — Ты будешь в сознании во время операции, — сказал он, и его голос был лишён малейшего сочувствия. — Это не прихоть. Это необходимость. Имплантация — процесс не только хирургический, но и ментальный. Если в момент вживления потеряешь контроль — ты умрёшь. — Вы говорите так, будто я уже проиграл, — ответил мой спрайт, сжимая кулаки. Я скривился и взял его под более плотный контроль. Если… Но доктор лишь на мгновение приподнял бровь, так и не удостоив меня взглядом. В этом жесте было столько ледяного безразличия, что мой спрайт физически ощутил свою ничтожность в его глазах. Казалось, что я был досадным элементом в комнате, помехой, на которую не стоило тратить драгоценное время, отрываясь от более важных бумаг. Он, к нашему облегчению, продолжил: — Я говорю так потому, что все до тебя проигрывали. Это лишь вопрос времени. Либо происходило острое биологическое отторжение имплантата, либо критическая перегрузка нейронной сети приводила к необратимому когнитивному распаду. В процессе операции твоя задача — принудить объект к состоянию функциональной супрессии. Он на секунду приостановил свои движения, будто что-то вспомнив: — Иными словами: ты должен заставить его капитулировать. Не уничтожить и не дать поглотить себя… Орган должен стать инкапсулированным паразитом, чужеродным телом, запертым в стальную клетку твоего разума. Тебе нужно не дружить с ним, а сцеживать его силу, как яд из желез запертой змеи. Если справишься, то… тебе предстоит удерживать этот баланс всю твою жизнь. — А иначе? — заставил свою копию задать этот риторический вопрос. Доктор явно был в настроении «поболтать», и стоило этим воспользоваться. — Пробуждение, — он наконец отложил папку и удостоил меня оценивающим взглядом. — Паразит лишён субъектности и эмпатии. Он не является ни твоим союзником, ни врагом. Это автономный биологический кластер с жёстко детерминированными инстинктами выживания. Его поведенческая матрица направлена на абсолютную экспансию — его воля будет стремиться к полной ассимиляции твоего организма. Мы проведём имплантацию в область солнечного сплетения — точку локализации энтеральной нервной системы. Это оптимальная зона для формирования устойчивого симбиоза... или для окончательной утраты контроля. Я тогда не всё понял, так как многих слов, формулировок и речевых оборотов просто не знал, но разговор детально запомнил, чтобы когда-то всё перевести. Доктору на моё непонимание было всё равно. Просто он, скорее всего, любил размышлять вслух. Много вопросов не задавал, не перебивал, так как в таком случае он вообще мог прекратить такую «беседу». Что-то мне подсказывало, что если бы я всё понимал, и он это знал, то со мной бы так не откровенничал.   Доктор тем временем усмехнулся: — Участь всех стражей одинакова. Разница лишь в том, насколько долго твоя человеческая воля сможет сдерживать его. Мы берём только добровольцев… Мы на это мысленно усмехнулись. Конечно, верим. И если я попрошу, они меня тут же отпустят. Доктор не прерывался: — …потому что слабая воля ломается мгновенно. Но у тебя есть преимущество. Он сделал паузу, и его глаза хищно блеснули: — Орган, который мы тебе пересадим, был изъят у погибшего Стража. Номера, который не пробудился. Такие органы более «спокойны», в них уже заложен опыт подчинения. Но не расслабляйся. Иногда с ними передаётся не только сила, но и «эхо» прежнего носителя: чужие воспоминания, чужие привычки. Ты можешь проснуться и не узнать себя. — «Ты заметил?» — мысль Элиры в настоящем вырвала меня из воспоминаний. — «Оно синхронизируется уже намного быстрее, чем до этого». Мысленно кивнул. Моя спина взмокла от холодного пота. Если сравнить это с нашими первыми занятиями, прогресс был… стремительным. — «Оно... оно не просто подстраивается», — напряжённо добавила Мира. Был с ними полностью согласен: оно будто изучало нас, училось, делало вид, будто поддаётся, чтобы мы расслабились и подпустили его ближе. Сосредоточился на ощущениях под рёбрами. Там, где скоро должен был появиться шрам от скальпеля, возникло странное, чуждое жжение. Словно там уже сидело семя, готовое прорасти. — Ещё ближе, — скомандовал Куратор. Краем глаза заметил, как он перестал писать, встал и немного приблизился. Жезл в его руке чуть заметно задрожал. Начал всё больше сливаться с органом, подавляя его своей волей. Он уступал… Яркая вспышка. Тут же всё вокруг исчезло, погрузившись во тьму. Не чувствовал больше пространство, своё тело… открыл глаза уже в совсем другом месте… почувствовал обрывки чего-то чужого, которые быстро становились «своими»: холодные капли дождя били по лицу, смывая что-то тёплое… кровь. Мою кровь. Серое небо. Понимание, что я на злополучной, безымянной поляне. В ноздри врезался резкий запах стали и мокрой шерсти. И бесконечное, выжигающее одиночество. Понимание разума, что это конец, что с такими ранами не выживают. Но не принятие! Чувствую, как слёзы вытекают из глаз. Как комок застрял в горле. «Только не я! Ведь этого просто не может произойти со мной! Не ТАК!» — «Очнись!» — голос ворвался в сознание, словно через толщу ледяной воды. Он был до боли знакомым, но в тот миг, затерянный в чужой агонии, не мог вспомнить, кому он принадлежал. Я больше не был Каем. Был кем-то другим — кем-то, кто лежал на мокрой траве и смотрел, как серое небо затягивает пеленой смерти. Мысль о собственной личности крутилась где-то далеко, на самой границе восприятия. — «Загоняй его! Не дай этой твари ускользнуть!» — хищный выкрик полоснул по сознанию, словно удар бича. В этом голосе не было страха, только азарт охотника, настигающего опасную дичь. Вдруг появился образ, словно сквозь толщу мутной воды. Будто там, за этой преградой, шло сражение. Тварь металась в кольце яростного белого пламени. Она была воплощением кошмара — аморфный сгусток маслянистой тьмы, чьи контуры постоянно подрагивали, не имея постоянной формы. Из этой живой тени то и дело вырывались сегментированные, покрытые склизкой чешуей отростки, похожие на щупальца кальмара, но с костяными шипами на концах. Тварь не кричала — она транслировала низкочастотный гул, от которого чесались зубы. Девушка в чёрной броне стояла вдали от этого извержения хаоса. Её чёрные волосы метались, а из пальцев с треском били фиолетовые молнии. Из-под ног монстра вырывались ослепительные пламенные цепи. Они захлёстывали пульсирующую массу, сковывая и выжигая на её теле дымящиеся борозды. — «Не уйдёшь!» — прорычала черноволосая воительница, и очередная дуга разряда пригвоздила одно из щупалец к земле. Я чувствовал, как от этого монстра, через белый огонь, ко мне тянутся тонкие, едва заметные нити чёрного тумана. Они просачивались сквозь мутную стенку… капсулы? — «Кай! Держись! Сопротивляйся!» — рядом с моей «капсулой» вдруг возникла ещё одна девушка. Её рыжие волосы метались в воздухе, словно языки пламени. Уперевшись ногами в землю и вытянув руки в сторону монстра, она дрожала от напряжения — казалось, она в одиночку удерживает рушащуюся на нас невидимую стену. «Кай?» — подумал лениво. — «Интересно, кто это...» Имя казалось чужеродным, пустым звуком, не имеющим отношения к холоду в моих раздробленных костях. Здесь, на мокрой траве под серым небом, было куда привычнее. Дождь смывал надежду вместе с кровью. Я уже не боролся. Зачем? Для чего? Для кого? Хотелось просто раствориться... исчезнуть… не быть… — «Да очнись ты уже, наконец!» — резкий, почти яростный рывок выдернул меня из вязкого марева. Реальность ударила по глазам холодным светом кристаллов. Судорожно вдохнул, чувствуя, как лёгкие обжигает стерильный воздух подземного зала. Очертания полированных каменных блоков вернулись на свои места, вытесняя запах мокрой шерсти и крови. Из глаз, помимо воли, текли слёзы. «Спасибо», — произнёс это не вслух, а выплеснул это чувство благодарности в наше общее ментальное пространство. Последние крохи воспоминаний, отчаяние и одиночество погибшей Клеймор быстро таяли, как иней под солнцем. Элира и Мира поддержали меня, быстро стабилизировав моё состояние. После чего поделились «внешним» обзором: пока я принял на себя удар и был пойман в иллюзию органа, мои тульпы не сплоховали и контратаковали. Удачно! Вся эта затяжная битва заняла всего несколько секунд в реальном времени. Поэтому моё тело всё так же сидело на плите, а Куратор всё так же стоял и настороженно наблюдал. Орган в стеклянном цилиндре, только что всколыхнувшись, вновь замер, спокойно левитируя в тёмно-красной жидкости. Он принял наше главенство, но мы не обманывались — это не было покорностью. Скорее хищник, встретив достойный отпор, решил притаиться в траве, выжидая, когда ты допустишь ошибку. Снова послал тульпам импульс благодарности, на этот раз более осознанный и глубокий. Это было слишком близко, слишком решительно. Если бы не они, я бы уже растворился в том чужом предсмертном миге… — Достаточно, — голос Куратора прозвучал сухо и окончательно. Он плавно поднёс свой жезл к контейнеру. Привычно заметил, как руны начали немного отсвечивать. В то же время воздух вокруг цилиндра задрожал, по комнате разошлась невидимая волна ауры, которая мгновенно перерезала тонкую нить, связывавшую мой разум с объектом в капсуле. Невольно поморщился и сцепил зубы. Разрыв был болезненно резким. По нервам ударило остаточной энергией, словно натянутая до предела пружина лопнула и хлестнула меня по внутренностям. В голове на мгновение вспыхнул белый шум. — На сегодня всё, — добавил он, уже что-то быстро записывая. Опустил взгляд на свои ладони. Пальцы мелко дрожали, но это была не только дрожь истощения. Во мне, в самой глубине естества, явственно пульсировала новая, дикая уверенность. «У нас получилось», — голос Миры в моей голове прозвучал с оттенком хищного удовлетворения. Медленно сжал кулак, чувствуя, как кожа натянулась на костяшках. Губы сами собой растянулись в торжествующей улыбке. Она права: справились один раз, справимся и второй. Мы получим эту силу! И тогда… будем уже играть по своим правилам!