Часть 19 1/3

Глава 19

Удар. Сокрушительный таран смял грудную клетку раньше, чем сознание успело зафиксировать движение. Легкие схлопнулись, завязались бесполезным, агонизирующим узлом, а инерция потащила тело дальше. Миг — и спина с хрустом встретилась с каменными плитами. Вдох. Нужен вдох. Но лёгкие парализовало, они выключились, отказываясь впускать воздух. По телу разлился тяжёлый, неподатливый свинец. Попытка откатиться в сторону утонула в бессильной дрожи мышц. Сводчатый каменный потолок качнулся и навис тяжёлой плоскостью, залитый ровным, серовато-белым светом. Резкий скрежет приближающегося двуручника о плиты, мерные, тяжёлые шаги Сорок Седьмой — всё это тонуло в густой, ватной пелене, забивавшей уши. На поверхности сознания остался только пульс. Глухой. Упрямый. Тук. Тук. Лёгкие горели. В груди разливался сухой, ядовитый пожар, а горло сжимало невидимыми тисками. Форсированный вдох, тело вздрогнуло, наконец прорывая жёсткое сопротивление. Внутри что-то сухо хрустнуло, но агония не задержалась. Организм работал на чистом инстинкте: едва зародившаяся боль в нервных окончаниях тут же затухала, сменяясь тупой, сонной пульсацией. Трещины в рёбрах затягивались невидимым швом, разорванные волокна срастались, раны затягивались, не давая крови даже шанса пробиться наружу. Она запекалась внутри, превращаясь в тёмные пятна под кожей. Жалкие, ничтожные крохи остаточной ауры — тот абсолютный минимум, за которым стояло небытие — без остатка уходили на латание пробоин. Не всех. Только самых критически важных. Челюсть онемела, превратившись в чужеродный, плохо подогнанный кусок кости; во рту скопился солёный, медный привкус раздавленной плоти. Каждое движение век отдавалось пульсирующим давлением в распухших глазницах. Мышцы под кожей ощущались как сплошная, кровоточащая гематома, однако кости, несмотря на треск, оставались на своих местах. Никакой лёгкости отсечённых конечностей, никакой окончательной потери органов. Только тяжёлое, расчётливое издевательство — Сорок Седьмая методично превращала меня в отбивную. Если бы не регенерация, затягивающая дыры на ходу, сознание давно бы захлебнулось в океане боли. — «А она определённо к тебе неравнодушна», — мягкое присутствие Элиры отозвалось в сознании ощущением прохладного компресса на воспалённом лбу. — «Такая настойчивость... мы чего-то не знаем?» Я явственно увидел как на последних словах её глаза подозрительно сузились, а по голове прошлись её острые коготки. Мысленно усмехнулся, закатывая глаза. Ну да, бывшая объявилась. Предупреждал ведь, что это лютый зверь, а мне никто не верил… — «Но, но, не наговаривай на хорошую даму. Тебе стоит поблагодарить её, — усмехнулась Мира. — Посмотри, какая деликатность. Дробит рёбра, но не пробивает лёгкие. Ничего не отрезает… Это же сервис высшего разряда!» — «Моя благодарность не знает границ! — огрызнулся я про себя, чувствуя, как под кожей стягиваются разорванные волокна мышц. — Если тебе так приглянулся её стиль, то давай поменяемся местами. C удовольствием посмотрю, как ты будешь отвешивать поклоны за такой ювелирный демонтаж челюсти». — «Пфф», — коротко отозвалась Мира, картинно закатив глаза. То-то! А то развели тут женскую солидарность. По спине прошёл холодок — это ведь только первая встреченная Клеймор. Как-то не верилось, что с остальными дела пойдут лучше… — «Не сгущай краски», — улыбнулась Элира. — «Это карма, Кай. Ты, наверное, умудрился привлечь единственную женщину на острове, которая выражает симпатию исключительно через тупые травмы, — фыркнула Мира. — Наслаждайся. Ты выбил самый редкий трофей: красивую и сильную маньячку с мечом. Предел мечтаний! Осталось её только «пофиксить»… Желательно до того, как она «отфиксит» тебя до состояние отбитого стейка. Но это ведь такая мелочь, а?»  — «Мы верим в тебя!», — лукаво добавила Элира, ласково погладив меня по голове. Вокруг тем временем сгущалась яростная, кипящия аура Клеймора. Ага, верят они… и ведь сказать что-то против нельзя… Грешен я, грешен. Давление повышалось, предупреждая о нарастающей угрозе, побуждало вскочить или хотя бы откатиться… но сил не было. — «Она не успокоится, Кай, — голос Элиры стал серьёзным. — Пока не получит желаемого…» Я мысленно кивнул. Моё спокойствие было для Клеймор личным оскорблением. Похоже, Сорок Седьмая ждала, когда я наконец сломаюсь и поддамся своей йомовской части. Свободной ауры — почти ноль. Резервы, которыми я мог управлять, вычерпаны до самого дна, остатки — обеспечивали жизнеспособность организма. Тело на грани… так и умоляет бросить остатки человеческой ауры в топку, чтобы получить больше такой необходимой энергии. Стоит поддаться, чуть сдвинуть внутренний баланс в сторону йоки, и вспыхнет цепная реакция: йомовская часть просто слизнет остатки человеческого «я», превращая тело и душу в топливо. Один миг — и точка невозврата будет пройдена. Пробуждение. Финал, на который ни я, ни мои тульпы никогда не подпишемся. Усмехнулся. В звенящей пустоте желания «квартиранта» ощущались особенно отчётливо. Нет, никаких голосов или клыкастых морд из подсознания. Лишь густое статическое электричество прямо под кожей и давящее чужеродное присутствие на задворках разума. Сгусток тьмы без краёв и формы, непрерывно ищущий малейшую трещину в своём узилище. В какой-то момент разделяющая нас грань истончилась. Внимание, лишённое опоры в физическом мире, само собой зафиксировалось на этом чужеродном существе. Мы уже пытались достучаться до него раньше — безуспешно. Но сейчас, в полуобморочном состоянии, что-то глубоко внутри — смутное, интуитивное, за пределами логики и воли — подтолкнуло попробовать снова. Я сформировал ментальный импульс — не слова, а концентрированный образ единства и общей цели — и направил его прямо в пульсирующий хаос. «Зачем нам враждовать? Мы делим одну плоть. Если перестанем пожирать друг друга, то станем чем-то большим. Симбиоз. Разве это не лучший путь?» Вместо ответа в сознание ударила глухая, вибрирующая волна давления. Ни единой разумной мысли. Только Голод. Первобытный, лишённый личности инстинкт: вырваться, расшириться и переварить всё, чем является носитель. Разбитые губы растянулись в слабой усмешке. Наивный придурок. Великая дружба между ниндзя и девятихвостым лисом отменяется. Квартирант слишком туп для концепции диалога. Вот только чем больше я за ним наблюдал, тем больше в него «погружался», тем больше осознавал всю ошибочность своего вывода. Внимание, выходя за барьеры разума, скользнуло за край привычного, за оболочку паразита, который оказалась лишь пустой куклой, марионеткой на невидимой леске. Я ухватился за нить, и мир деформировался. Распахнулся. Я не двигался с места, но сама бесконечность вдруг начала стремительно сворачиваться передо мной, как сжигаемая бумага. Бесконечная нить с каждой секундой всё больше и быстрее укорачивалась. Далёкая пустота схлопнулась в точку, и из исчезающей искры на меня обрушилось Оно. Ослепительный вихрь, колоссальная спираль живого сознания, захлестнула всё внутреннее небо. Оно надвигалось с невозможной скоростью, пока не вытеснило саму пустоту, становясь единственным, что существовало для моего взора: источник — бездонный золотой Океан, чья пульсация диктовала ритм самому мирозданию. Я замер, раздавленный и ошеломлённый этим невозможным размахом. Вихрь разрастался, перетирая моё «я», словно пшеничное зерно в жерновах, дробя остатки личности своим непостижимым масштабом. Передо мной разворачивалось нечто запредельно великое, всеобъемлющее. Улыбка давно увяла, смытая пронзительным осознанием. Каким же ничтожным было моё высокомерие. Каким же ничтожным был я. Вихрь ощущался живым и до одури знакомым. Словно долгожданное возвращение к истоку — туда, где само твоё существование обретает законченность и покой. От всеобъемлющего величия исходило дыхание безусловного понимания и принятия — того самого, что тщетно ищут в молитвах и медитациях. Здесь были все ответы. Смысл и цель, рядом с которыми прошлое казалось незначительным и ничтожным. Зов проникал в самую суть, резонируя с сокровенной жаждой души обрести наконец своё место. Ведь именно к этому вело всё моё существование. Ради этого моя душа и прошла весь путь. Это был не конец, а начало. Один шаг — и я стану частью золотого единства. Я не исчезну, я стану всем. Перед лицом сияющего совершенства все страхи, жизнь и смерть рассыпались в пыль. Муравей наконец встретился с Океаном, и Океан ласково звал его стать частью своего прилива. Границы «я» больше не удерживали форму. Они истончались, превращаясь в прозрачную дымку, и я с радостью делился своей сущностью, слой за слоем. Первым ушло имя — зачем оно, когда я стану всем. Следом, в потоках новых образов и понимания, начала растворяться память. Я подался вперёд, чувствуя, как моё сознание превращается в каплю, готовую слиться с Великим Океаном. Я уже почти шагнул за порог, когда почувствовал сопротивление. Оно не было внешним — странное, интуитивное оцепенение самой сердцевины моего духа. Последний камешек, с которым почему-то так не хотелось расставаться. Там, на самой периферии угасающего эго, пульсировал крошечный узел. До смешного малый мир, состоящий всего из двух искр в бескрайней золотой тишине. Элира. Мира. А что станет с ними? Пальцы сами собой впились в ладони. По щекам потекло что-то горячее. Они просто погаснут. Без моей воли, без моего сознания, удерживающего их бытие, крошечные искры растворятся в ничто. Но ведь это… не важно. Здесь всё конечное теряло смысл. Любая привязанность — лишь шум. Так почему в горле встал горький, удушливый ком? Я должен радоваться! Я наконец-то дошёл… Как? Как можно требовать от меня отказа? Кулаки сжались до хруста в суставах. В ответ пришла волна… нет, не протеста. Смирение. Чистое, прозрачное принятие. Они чувствовали мой восторг, жажду слиться с Океаном — и они не винили меня. Они принимали свою участь. Их принятие разрывало меня изнутри. Ответственность за их исчезновение жгла сильнее, чем притяжение золотой вселенной. Я снова всмотрелся в Океан. Он не заметит потери капли. Океан останется Океаном. А вот они… без меня их просто не будет. Сердце сжалось от невыносимой, кристально чистой печали. Рай был так близок, протяни руку… Но я не мог. Не имел права. Слезы жгли душу, когда я, захлёбываясь собственным выбором, развернулся и побежал прочь от спасения. Не думать. Только бежать. Ступни вдруг коснулись чего-то мягкого и влажного. Трава. Утренняя роса. Я замер, озираясь, и мир Вондера мгновенно кристаллизовался вокруг меня. Лес, горы, озеро, дом — всё на своих местах. Знакомые очертания, сочные, насыщенные цвета, свежий воздух… однако теперь это напоминало лишь картонные декорации. Словно я вернулся в детскую комнату спустя сотню лет войны. Краски казались блеклыми, воздух — застоявшимся и мёртвым. Как я вообще здесь жил? Что делал? Разум послушно подбрасывал факты, но в душе они не умещались, рассыпаясь сухим прахом. Я видел нас со стороны. Вот мы оттачиваем техники. Вот чертим схемы, строим планы нашего дальнейшего будущего. Помнил, когда безмятежность Вондера взрывалась смехом или плавилась от острой близости, когда границы между телами и душами стирались окончательно. Всё это было... и всё это теперь казалось нелепой вознёй в песочнице. Я чувствовал себя взрослым, который внезапно вспомнил, как в детстве до кровавых соплей дрался с другими мальчишками за копеечную пластмассовую игрушку. В тот момент это было смыслом жизни. Сейчас — лишь нелепый кадр из уже чужой жизни, вызывающий лишь снисходительное недоумение От этого осознания со дна поднималась ядовитая горечь. Я совершил ошибку. Я променял бесконечность… на что? Чувство потери обрушилось физической тяжестью, я едва не рухнул на колени. Хотелось забыться, исчезнуть, чтобы просто ничего не чувствовать. Внезапно в опустошённую душу хлынуло живое, мягкое тепло. Две пары рук сомкнулись на моих плечах, прижимаясь, удерживая, заземляя. Я не слышал слов, но они и не были нужны. Через нашу связь хлынул такой поток чистой, неразбавленной боли, горя, страха, радости и облегчения, что у меня перехватило дыхание. Их эмоции жгли изнутри, передавая то, что невозможно облечь даже в мысли, не то, что в звуки. — Простите меня... — Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Глаза увлажнились. Стыд ударил в виски. Какой же я дурак. Какой же я жалкий эгоист. — Тише, Кай, — шмыгнула Элира. Её голос был мягким, как бархат, но в нем всё ещё вибрировало эхо пережитого ужаса. — Мы чувствовали то же самое. Этот зов... Против него нет щитов. — Это древний инстинкт возвращения к истоку, — Мира прижалась лбом к моему затылку, и я почувствовал, как её стальная воля, холодная и острая, вновь прочерчивает границы моего «я». — Помнишь те обрывки древних текстов? Моисей, коснувшийся пламени, которое не сгорает... Пророки, чей разум плавился от одного лишь шёпота Творца. Те, кто видел истинный свет, больше не могли дышать пылью земной жизни. Они сходили с ума, они шли на костёр и в пустыни, отдавая всё во имя «Его», лишь бы выторговать ещё секунду того величия. Это яд, Кай. Божественный яд. Никто не может устоять перед Океаном в одиночку. Никто. Она замолчала на мгновение, и я почувствовал, как её хватка стала почти болезненной. Я хотел ответить, но слова застряли в горле — пространство перед лицом прорезала острая линия льда. В кожу впился бритвенный металл. Тяжёлое, жаждущее крови острие двуручника. Вондер окончательно рассыпался. Тепло и забота мгновенно были вытеснены вонью крови и нечистот. Я открыл глаза. Белый свет ударил по зрачкам. Надо мной возвышалась Сорок Седьмая. Её лицо — идеальная фарфоровая маска, на которой проступали трещины истинного бешенства. Острие меча продавливало кожу над моим кадыком. Горячая струйка побежала по шее. Вот он — реальный мир. Жестокий, грязный и настоящий. — Знаешь, я ожидала большего. — Голос Клеймора прозвучал тихо. — Скажу честно... ты одно сплошное разочарование. Попытался сглотнуть, но не получалось. Ну почему опять горло? У неё что, какой-то фетиш на шеи? — «Радуйся, что она тыкает своей огромной железякой в горло, а не в какое-нибудь другое место», — с сарказмом сказала Мира. Разбитые губы дрогнули, сами собой всё больше и больше растягиваясь в слабой, совершенно неуместной улыбке. Серебряные глаза сузились в щели. Непоколебимая маска Клеймора окончательно разбилась. — Смешно? Клинок соскользнул от шеи к плечу. Остриё с безжалостной силой вонзилось в мышцу. — Будешь ли ты так же весело улыбаться, когда я отсеку тебе руку? Снова пустые угрозы. Улыбка стала шире. Убьёт? Нет. Отрубит руку? Не беда —  отращу новую. Да и если всё же убьёт… после увиденного, вся эта возня казалась абсолютно незначительной мелочью. Раздражение Клеймора нарастало волнами, её аура шла рябью, намекая, что скоро меня опять будут больно бить. Усмехнулся. Ещё одна цундере на мою голову... —  «Что значит «ещё одна»?» Голос Миры мгновенно растерял весь сарказм, став ледяным. У основания черепа тяжело сгустилась угрожающая аура. — «Я исключительно про нашего дорогого Доктора, — сказал, не моргнув глазом — Под этим холодным скальпелем и садизмом явно скрывается трепетная душа. Ты просто не присматривалась!» Фантомное давление исчезло. В сознании раздалось подчёркнуто снисходительное: «Пфф». Секундная пауза. Сначала хмыкнула Элира, следом не выдержала Мира, и через мгновение общее пространство заполнил тот самый живой, почти истерический смех, который бывает только после того, как ты едва не заглянул за край. Я не смог сдержать его. Смех зародился где-то в глубине души, но, выплеснувшись в физический мир, превратился в уродливую конвульсию. Обессиленное тело не слушалось, и вместо чистого хохота по нему прошли резкие, ломаные содрогания. Горло выдавало лишь хриплый клёкот. Меня подбрасывало на камнях; пальцы, лишённые сил даже сжаться в кулак, лишь бессмысленно скребли по камню. Наверное, со стороны это выглядело дико. Беспомощная, жалкая фигура, которая судорожно подрагивает в припадке безумного веселья под остриём меча. Но я не мог остановиться. Пространство тем временем вокруг ощутимо тяжелело. Клеймор высвобождала всё больше йоки, накачивая воздух густой, хищной жаждой крови. А я всё не мог остановиться. И чем больше она давила, тем сильнее моё тело содрогалось от хохота. — Всё же сломался? — с фальшивым сочувствием спросила Клеймор. Весело посмотрел на неё. Наши взгляды скрестились. Клеймор. Невероятно сильная и бесконечно сломанная. Она проиграла, и прекрасно понимала это. Образ идеального и сильного воина трещал по швам, превращая безжалостную машину смерти в запутавшегося, наивного и одинокого ребёнка. Жалко её. Мне захотелось поделиться с ней своим осознанием, пониманием. Ведь мы не были врагами. Замах. Удар. Я не дрогнул. Огромное лезвие, застывшее в миллиметре от моей плоти, вибрировало, словно натянутая струна. Я спокойно смотрел в лицо Клеймор и видел, как идеальный фарфор её кожи идёт трещинами: гримаса непонимания сменялась растерянностью, которая тут же переплавлялась в слепую, почти паническую ярость. Хлёсткие, издевательски сухие хлопки вспороли тишину. Хлоп. Хлоп. Хлоп. — Браво, Кай, браво! Патологически бодрый голос эхом рикошетил от каменных стен, оскверняя торжественность момента понимания своей неуместной жизнерадостностью. Внутри всё застыло. Мозг подсознательно ожидал Доктора — его чеканных распоряжений, его холодного любопытства естествоиспытателя. Но нет, это был…