Любви не учат по схемам — её познают наощупь

      Тренировочный зал «Призрака» гудел тишиной, нарушаемой лишь ровным гудением силовых полей и нервным дыханием Люка. Оби-Ван, скрестив руки на груди, наблюдал.       — Сила течёт вокруг нас. Но чтобы чувствовать её направление, иногда нужно отказаться от главного чувства — зрения. — Он кивнул в сторону двух тренировочных посохов, лежащих на полу. — Возьмите их. Завяжите глаза. Ваша задача — не поразить друг друга. Ваша задача — почувствовать движения партнера. Предугадать их.       Люк послушно повязал вокруг глаз мягкую повязку. Мир погрузился во тьму. Хартли, поморщившись, последовал его примеру, мысленно ругая всю эту эзотерическую чушь. Его мир сузился до звуков: собственное сердцебиение, шум вентиляции, сдержанное дыхание Люка.       — Начинайте, — скомандовал Кеноби.       Первое движение сделал Люк. Посох со свистом рассек воздух. Хартли, полагаясь на острый слух, легко уклонился, услышав смещение воздуха. Его ответная атака была быстрой и точной, но Люк, к его удивлению, уже не был там — он отшатнулся, почувствовав исходящую от Хартли энергию движения.       — Хорошо, — одобрительно произнес Оби-Ван.       Они снова начали двигаться — два слепых силуэта. Хартли «читал» Люка по малейшему скрипу пола под его ботинками, по свисту посоха, по звуку его дыхания. Люк же, казалось, ощущал его как теплое пятно в море холода, предугадывая его намерения за мгновение до действия. Именно в этот момент они сблизились. Почти соприкоснулись спинами, ощущая тепло друг друга. Дыхание Люка стало чаще, от волнения или усилия. Его дыхание — учащённое, чуть сбивчивое, с лёгким посвистыванием на вдохе — ударило Хартли в уши, заглушив на мгновение гул корабля. И что-то в этом доверчивом прикосновении спины к спине, заставило его собственное сердце сделать болезненный, предательский скачок. «Близко. Слишком близко».       Люк, ободренный успехом, обернулся и улыбнулся — слепой, сияющей, абсолютно искренней улыбкой, которую Хартли услышал в каждом его мускуле. Мозг, обученный выявлять паттерны и ассоциации, выдал мгновенную, ядовитую картинку. На место Люка встал другой улыбающийся мужчина. Ухмылка шире, глаза безумнее, намерения зловещие.       — Убери эту идиотскую ухмылку! — резко, почти взвизгнув, бросил Хартли, срывая с глаз повязку. Его голос прозвучал грубо и несправедливо.       Повязка Люка тут же сползла на лоб. Его улыбка погасла, сменившись шоком и неподдельной болью. Он отшатнулся, будто от удара.       — Я… я просто…       — Упражнение окончено, — мягко, но твердо прервал их Оби-Ван. Его взгляд скользнул с растерянного лица Люка на напряженное, отчужденное лицо Хартли. — Очевидно, сегодня не ваш день. Отдохните. Завтра продолжим в более… практических условиях.       Хартли, не говоря ни слова, бросил посох на пол и быстрыми шагами направился к выходу, чувствуя на спине два взгляда — один растерянный и обиженный, другой — тяжелый и понимающий.

      Прошло несколько часов, но напряжение между ними не ослабевало. Оно витало в воздухе тяжёлым, немым облаком, когда «Призрак» вышел из гиперпространства у неизвестной планеты, и Оби-Ван повёл их на «полевые учения» в мрачные, окутанные ядовитыми испарениями джунгли.

      Эта планета была зеленым адом. Густые джунгли, насыщенные ядовитыми испарениями и криками фауны. Идеальное место для «полевых учений».       — Ваша задача — добраться до указанной точки, — голос Оби-Вана доносился через комлинки, заглушаемый треском веток. — Используйте все, чему научились. Я буду наблюдать.       Они шли в напряженной тишине, не глядя друг на друга. Воздух между ними был густым от невысказанного. Внезапно из-за покрытого слизью корняя, с тихим, противным шлепком, на них выпрыгнуло существо — толстый, покрытый бородавчатой кожей бог-ратт. Его маленькие глаза сверкали злобой, а пасть, полная игл-зубов, разинулась, чтобы укусить Хартли за ногу. Его перчатки, все еще нестабильные, лишь жалко пискнули. Он замер, ожидая отвратительного прикосновения. Но удар принял на себя Люк. С криком, в котором было больше ярости, чем страха, он рванулся вперед, ударив тварь древком тренировочного посоха. Он не просто защищался — он атаковал с чистой, неконтролируемой яростью, избивая скользкое существо снова и снова, пока оно не затихло в грязи. Его лицо было искажено гневом, которого Хартли никогда бы не заподозрил в этом деревенском пареньке.       И снова та же ассоциация. Безумие. Агрессия. Хартли видел перед собой совершенно другого, знакомого мужчину в моменты жестокости. Рэтэуэя охватил леденящий ужас. Он отпрянул, наткнувшись на склизкое дерево. Но в этот раз, сквозь панику, он увидел больше. Он увидел, что ярость Люка была направлена наружу. Что он стоял между тварью и Хартли. Дрожащими руками, в которых все еще был зажат испачканный грязью посох. Защищая его. Диссонанс раскалывал его голову на части. Прошлый ужас и настоящее действие. Он не знал, что чувствовать.       Вернувшись на корабль, они молча очистились от грязи и слизи. Воздух между ними всё так же гудел невысказанным.       Воздух в каютах «Призрака» был наполнен едва слышным гулом гипердвигателя. На столе между тремя игроками лежала колода электронных карт сабакка, их дисплеи мерцали, изредка меняя значения и масти — Монеты, Фляги, Мечи, Жезлы — под воздействием корабельного рандомайзера. Оби-Ван с лёгкой улыбкой раздал каждому по две карты.       — Стандартные правила «Кореллианского гамбита», — объявил он. — Цель — набрать сумму, максимально близкую к двадцати трём. Но помните, карты переменчивы. Можно «заморозить» одну из них, положив в поле помех, но тогда вы лишаетесь шанса на удачный поворот. Малый банк — за победу в раунде. Большой — за «Чистый сабакк» или «Расклад Идиота». Хан Соло выиграл на этом «Сокол».       Хартли фыркнул, изучая свои карты: Командир Жезлов (12) и Туз Фляг (15). Сумма двадцать семь — опасная близость к проигрышу.       — Азартные игры — удел тех, кто не может полагаться на расчёт, — прокомментировал он, но его пальцы нервно постукивали по столу.       — Или тех, кто умеет читать вероятности, — парировал старик, бросив в банк две фишки. — Ваша ставка, Люк. Люк, смотря на свои карты — Госпожа Монет (13) и Баланс (-11), сумма 2, — неуверенно добавил фишку.       — Поддерживаю, — бросил Хартли, делая ставку. Первый раунд. Рандомайзер жужжал, и карты Хартли внезапно изменились: Туз Фляг превратился в Выносливость (-8).       — Чёрт! — вырвалось у него.       Люку повезло больше: его Госпожа Монет (13) сменилась на Шестёрку Мечей (6), сумма стала равна минус пяти. Оби-Ван сохранил нейтральную сумму в десять очков.       — Открываемся? — спросил Люк.       — Слишком рано, — покачал головой Оби-Ван. — Хартли, ваш ход.       Хартли, видя риск «взрыва», решил «заморозить» Командира Шестов, положив карту в поле помех. Теперь его сумма была фиксированной: минус восемь.       Люк, рискуя, решил не замораживать карты. — Я остаюсь так.       Рандомайзер сработал снова. Карта Люка — Шестёрка Мечей — сменилась на Идиота (0)! Его сумма стала минус одиннадцати. Хартли усмехнулся:       — Эмоциональное решение ведёт к провалу.       — Но иногда именно риск приносит победу, — мягко сказал Оби-Ван, чьи карты остались неизменными. — Открываемся. У Люка минус одиннадцать, у меня десять. Ближе к двадцати трём у меня. Малый банк мой.       Второй раунд. Ставки повысились. Хартли, раздражённый, получил новые карты: Двойку Мечей (2) и Гибель (-13). Сумма минус одиннадцать. Люку выпали Семёрка Монет (7) и Звезда (-17), сумма минус десять. Оби-Ван снова получил нейтральную руку.       — «Замораживаю» Гибель, — быстро сказал Хартли, кладя карту в поле помех. Он не хотел повторного унижения.       Люк, воодушевлённый предыдущим раундом, оставил карты незамороженными. — Я верю в удачу.       Рандомайзер активировался. Карта Люка Звезда (-17) превратилась в Тройку Шестов (3)! Его сумма стала десять. Хартли ахнул:       — Невероятно! Это же статистически маловероятно!       — Сила влияет на вероятности, — загадочно улыбнулся Оби-Ван. — Открываемся. У Люка десять, у меня девять. Ближе у меня. Но хорошая игра, Люк.       Третий раунд. Напряжение достигло пика. Хартли, жаждущий восстановить лицо, получил карты: Четвёрку Фляг (4) и Королеву Воздуха и Тьмы (-2). Сумма два. Люку выпали Пятёрка Мечей (5) и… карта Идиот (0). Сумма пять. Оби-Ван и на этот раз с нейтральной рукой.       — В этот раз я не «замораживаю» ничего! — подорвался Хартли, бросая вызов судьбе.       Люк, глядя на карту Идиот, замер. Его взгляд стал отсутствующим.       — Дядя Оуэн… — прошептал он. — У него была такая же карта. Деревянная, самодельная. Он называл её «Счастливый дурак»… мы играли вечерами, после работы. — Он потянулся и коснулся карты.       Рандомайзер жужжал. Карта Хартли Королева Воздуха и Тьмы (-2) сменилась на Десятку Монет (10)! Его сумма стала четырнадцать — далеко от 23. Карта Люка Идиот (0) внезапно превратилась в Двойку Шестов (2)! У него теперь были Двойка Шестов (2) и Пятёрка Мечей (5). Сумма семь. Но это был не просто расклад…       — «Расклад Идиота»… — ахнул Оби-Ван. — Идиот (0), Двойка (2) и Тройка… но тут только две карты. Почти…       Люк выдохнул:       — Я… пас. — Он положил карты рубашкой вверх.       Оби-Ван открыл свои: сумма одиннадцать. — Хартли, у вас четырнадцать. Ближе всех к двадцати трём я. Но… — Он посмотрел на Люка. — Ты мог объявить «Расклад», если бы рискнул взять третью карту. Иногда осторожность — не лучший друг.       Итог. Победа Оби-Вана была безоговорочной. Хартли, проигравший большую часть фишек, откинулся на спинку кресла.       — Удовлетворительно. Для игры, основанной на удаче, — он процедил, но в его голосе не было прежней снисходительности. Он смотрел на Люка, который всё ещё держал в руках карту Идиота.       — Спасибо, — тихо сказал Люк. — Это было… как дома.       Его рука случайно коснулась руки Хартли, когда тот убирал карты. Краткое прикосновение. И на этот раз Хартли не одёрнулся. Он лишь кивнул, ощущая странную тяжесть в груди.       — Да, — буркнул он. — Интересный тактический эксперимент.       Оби-Ван молча собирал фишки, его взгляд скользил между ними. Партия была окончена.       Глубокой ночью, когда «Призрак» плыл в безмолвии гиперпространства, его стальные стены, обычно такие надежные, словно сжались, стали тесными. Хартли Рэтэуэй лежал на узкой койке, вглядываясь в потолок, по которому бежали отблески навигационных огней. За закрытыми веками танцевали образы: искаженное яростью лицо Люка, размазывающее тварь по грязи; его же сияющая, слепая улыбка во время тренировки; и затем — его опустошенный взгляд за столом для сабакка, когда карта Идиота выскользнула из его пальцев. И поверх этого, как навязчивая музыкальная тема, — другая ухмылка, широкая, безумная, знакомая до тошноты. Он встал, почувствовав, как по спине бегут мурашки. Ему нужна была вода. Или просто нужно было куда-то деться от самого себя.       Корабельная камбузная ниша была погружена в полумрак, освещенная лишь тусклым дежурным светильником над раковиной. И там, у стола, сидел Люк. Он не пил, не ел, просто сидел сгорбившись, уставившись в матовую поверхность столешницы. В своих пальцах он сжимал ту самую проклятую карту. Он не плакал. Казалось, все слезы давно выгорели в татуинских песках, оставив после себя лишь плоскую, безвоздушную пустоту.       Шаги Хартли выдавали его присутствие. Люк не обернулся, лишь его плечи чуть вздрогнули.       — Только не смей говорить, что это Сила подвела тебя, — голос Хартли прозвучал резко, с неприкрытой, почти враждебной колкостью, отточенной годами самозащиты. — Это была твоя нерешительность. Чистая статистика и не более того.       Люк медленно поднял голову. Его глаза в полумраке казались слишком большими, прозрачными.       — Я знаю, — его голос был глухим, лишенным всяких интонаций, будто доносящимся из глубокого колодца. — Я всегда такой. Дядя Оуэн… он всегда говорил: «Сначала думай, потом делай. Импульсивность до добра не доведет». — Он горько усмехнулся, и этот звук был страшнее любого рыдания. — И посмотри, к чему это в итоге привело. Они умерли, потому что я думал. Потому что я не действовал.       Хартли замер у раковины, его рука застыла в воздухе над кнопкой диспенсера. Он готовился к отпору, к сарказму, к очередной вспышке наивного оптимизма. Но не к этой гнетущей, простой, выстраданной правде, прозвучавшей так тихо и так страшно. Она обезоружила его куда эффективнее любого светового меча.       — Иррациональное чувство вины, — произнес он наконец, и его собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой давящей тишине. — Их смерть — прямое следствие действий тех бандитов, а не твоего гипотетического бездействия. Твоя логика неверна.       Люк медленно повернулся к нему на табурете. Свет упал на его лицо, и Хартли тут же увидел не мальчика, а молодого человека, намеренно состаренного горем и грузом ответственности, который ему никогда не следовало было нести на своих плечах.       — А ты? — спросил Люк, и его голос окреп, в нем появилась живая, колючая нота. — Ты всегда действуешь? Твои… эти штуковины… — он мотнул головой в сторону коридора, ведущего к их каютам, имея ввиду звуковые перчатки Хартли. — Они ведь для чего-то? Чтобы всё контролировать? Или… — он сделал паузу, впиваясь в Хартли взглядом, — …или потому что иначе ты просто не можешь?       Воздух словно вышел из помещения. Этот вопрос, простой и пронзительный, достиг цели, которую не защищали ни насмешки, ни угрозы. Он обнажил самую суть. Никто и никогда не спрашивал его зачем. Всегда — как это работает.       Хартли почувствовал, как подступает знакомая волна паники, тошнотворная и липкая. Он сделал глоток воды, но она показалась ему безвкусной, как пыль.       — Контроль… — он начал и тут же поперхнулся, закашлялся. Голос срывался, отказывался слушаться. — Контроль — это единственная плотина порядка в море хаоса. Без него остается только… — он замолчал, сглотнув ком в горле, — …шум.       И он снова услышал его. Тот самый оглушительный, разрывающий барабанные перепонки вой. Взрыв. Крик. Белый шум в голове, который никогда не стихал до конца.       Люк встал. Медленно, словно боясь спугнуть дикое животное. Он сделал шаг вперед, затем еще один. Теперь они стояли совсем близко. Хартли видел легкие тени под его глазами, следы усталости вокруг губ.       — А сегодня… — тихо, почти интимно произнес Люк, и его дыхание коснулось кожи Хартли теплой влажной волной. — Когда ты сказал мне убрать улыбку… это был твой контроль? Или так называемый «шум»?       Тишина повисла между ними, густая, осязаемая, звонкая. Самый честный и самый страшный вопрос в его жизни. Хартли отвёл взгляд, уставившись в тёмный угол камбуза. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались.       — Шум, — выдохнул он, и это прозвучало словно было признанием.       — У меня тоже в голове иногда бывает шум, — сказал Люк, и его голос дрогнул. — От воспоминаний. От страха. От того, что я… что я не справляюсь. — Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Теперь их разделяли сантиметры. — И мне кажется… мы боимся одного и того же. Только с разных сторон. Ты — что всё повторится. А я… что я никогда не смогу стать тем, кем должен. Что я их подведу. Снова.       Хартли чувствовал исходящее от него тепло всем телом. Оно было не обжигающим, а… живым. Реальным. Таким же реальным, как его собственный страх. Его рука сама поднялась — нервно, неуверенно. Не для того, чтобы оттолкнуть. Она замерла в воздухе, пальцы слегка дрожали. Люк не отпрянул. Он замер, его широко раскрытые глаза смотрели прямо на Хартли, и в них не было ни страха, ни осуждения. Только понимание. И какое-то другое, глубокое, неуловимое чувство, от которого у Хартли свело желудок и перехватило дыхание.       — Почему? — прошептал Люк, и его голос был едва слышен. — Почему ты так на меня смотришь последнее время? Словно я тебе… противен?       Хартли закрыл глаза. Слова давили на него, такие тяжелые и неумолимые.       — Ты… — он с трудом выговорил, — …напоминаешь мне одного человека. С моих… с моих родных земель.       — Хорошего человека? — тихо спросил Люк, уже зная ответ.       — Если бы это было так, то ты бы не спрашивал. — Хартли резко кашлянул, пытаясь вытолкнуть из себя это признание. — Мерзкого. Самодовольного, ядовитого клоуна. Который считает, что весь мир — его личная шутка. И твоя улыбка… иногда… — он не закончил, сжав зубы.       Он видел, как по лицу Люка пробежала тень боли, обиды, горечи.       — Но ведь я не он, — прошептал Люк, и в его голосе впервые зазвучал вызов. — Я не могу быть ответственным за твоих демонов, Хартли. Я — это я. Так ведь?..       Люк выглядел растерянным, и его финальный вопрос прозвучал максимально неуверенно, а взгляд отчаянно искал в глазах Хартли подтверждения своим выводам. Он очень рассчитывал на благосклонность своего соратника.       — Я знаю, — внезапно, с неожиданной для самого себя нежностью, сказал Хартли. Его поднятая рука наконец-то нашла свою цель. Он просто прикоснулся кончиками пальцев к щеке Люка, к той самой точке, куда обычно ложилась его предательская улыбка. Кожа под его пальцами была шероховатой от песка и ветра. Совершенно не такой, как он представлял.       — Я знаю, что ты не он. Твоя улыбка… она другая. Совсем другая. Запомни это навсегда.       Люк застыл. Его мозг, отказываясь обрабатывать происходящее, выдал единственную возможную в этой абсурдной ситуации реакцию — вежливую, деревенскую неуклюжесть.       — Ой… Ну… — он пробормотал, его собственные пальцы инстинктивно поднялись и накрыли руку Хартли, все еще лежащую на его щеке. Он убрал руку со своего лица, но продолжил держать её в своей ладони. — Ладно. Ага… — Его взгляд блуждал по потолку, по стенам, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. — Таааак… — он сглотнул. — Ты говорил… о человеке. Можно поконкретнее? Чтобы я… ну… понимал, чего не делать.       Хартли почувствовал, как под ладонью Люка его собственные пальцы задрожали. Эта дурацкая, наивная попытка все рационализировать, перевести в практическое русло, была одновременно невыносимой и трогательной.       — Его зовут… — голос Хартли сорвался на низкий, хриплый шепот. — Трикстер. Но это… — он попытался одернуть руку, но Люк, сам того не осознавая, удерживал ее. — Это не имеет никакого значения, честно. На самом деле, это всё глупости.       — Трикстер, — Люк повторил это слово, пробуя его на вкус. Оно звучало чуждо и неприятно. — И он… что, улыбается как я?       Вопрос был таким простым и таким точным, что Хартли зажмурился.       — Да. — Это было похоже на стон. — Но не так. Не так, черт возьми.       Он наконец выдернул руку из крепкой хватки Люка.       — Я всё понимаю, правда, — сказал Хартли, отступая на шаг к двери. Его голос был тихим и усталым, без единой ноты привычного сарказма. — Но… Я так не могу. Прости.       Он развернулся и медленно, почти церемонно, пошел прочь. Его шаги гулко отдавались в металлическом коридоре, каждый звук — как финальный аккорд в странной, непонятной симфонии этого разговора. Люк остался стоять посреди камбуза. Его рука все еще была поднята в воздухе, застыв в том же жесте, в котором он только что держал чужую руку. Он медленно опустил ее и посмотрел на ладонь, как будто надеясь найти на ней ответы. Читать по ладони в стиле хироманта он, конечно же, не умел — путь силы такому трюку не учил. Потом его взгляд упал на пол. Туда, где лежала карта Идиота, выскользнувшая у него из пальцев. Она мирно покоилась изображением вверх. Люк так и не двинулся с места, даже когда за Хартли с тихим шипением закрылась дверь. Он просто стоял, один в гудящей тишине корабля, пытаясь осмыслить, что же, черт возьми, только что произошло и как он сам был виноват в этой ситуации.