Возвращение

Тяжёлое молчание повисло между Нерейвой и Эмили после ужасающего откровения. Воздух у старого креста, казалось, вобрал в себя всю боль и пустоту, исходившую от безжизненного тела Елены. Даже Чёрная Королева, привыкшая к смерти и предательству, не могла долго выдерживать этот взгляд. — Нам нужно… нужно что-то делать, — голос Нерейвы прозвучал непривычно тихо, почти срываясь на шёпот. Она всё ещё смотрела на бледное лицо своего врага, но теперь в её взгляде не было ненависти. Был лишь леденящий ужас и смутное, щемящее чувство вины. Это она сослала Елену сюда. Это она, сама того не ведая, подготовила для Яргана идеальную жертву. — Делать? — Эмили покачала головой, и в её слепых глазах отразилась бездна вековой усталости. — Что мы можем сделать против ветра, что против землетрясения? Беги, королева. Беги в свой город, попытайся предупредить своих. Хотя бы для очистки совести. А я… я останусь здесь. Умру на своей земле, когда он вернётся. Она повернулась и, не прощаясь, заковыляла прочь, растворяясь в сумраке леса. Нерейва на мгновение задержалась, её взгляд скользнул по привязанной к кресту Елене. Что-то в ней дрогнуло — нечто давно забытое, похороненное под слоями льда и интриг. Нечто похожее на жалость. С резким движением она развернулась и исчезла в складках пространства, спеша к Астрограду, который, возможно, уже перестал существовать. Лес погрузился в тишину. Только ветер шелестел листьями, да где-то вдали кричала одинокая птица. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании неминуемого конца. И тогда из-за густой заросли папоротника, с треском ломая ветки, вывалился Ренн. Его лицо было искажено гримасой боли, которую невозможно было выразить словами. Он шёл за ними всё это время, прячась, сжимая рукоять ножа до белых костяшек, слыша каждое слово. И каждое слово вонзалось в него, как раскалённый нож. Он подошёл к кресту, его ноги подкосились, и он рухнул на колени в сырую землю. Грубые, сильные руки, привыкшие держать топор и укрощать диких зверей, беспомощно повисли вдоль тела. — Нет… — вырвался у него сдавленный стон, больше похожий на хрип раненого животного. — Нет, только не это… Он смотрел на её лицо. На закрытые глаза, на безжизненно опущенные ресницы, на прядь светлых волос, прилипшую к мокрой от дождя или слёз щеке. Он видел не пустую оболочку, о которой говорила старуха. Он видел её. Ту самую, которая с таким упрямством училась чистить котлы, которая рассказывала страшные сказки у костра, которая танцевала с ним в лунном свете с таким ожесточённым, диким отчаянием, словно это был последний танец в её жизни. — Прости… — прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в надрывный шёпот. — Прости меня, Елена… Я… я должен был быть рядом. Должен был защитить тебя. Я видел, что ты уходила в лес… я чувствовал беду… но я позволил тебе уйти одной. Из гордости. Из глупой, мужской гордости! Он схватился за голову, его мощные плечи затряслись от беззвучных рыданий. Вся его лютая сила, вся его выносливость оказались бесполезны перед лицом того, что случилось. — Я любил тебя, — выдохнул он слова, которые боялся произнести вслух, когда она была жива. Теперь они вырывались наружу, обжигающие и горькие. — С самого начала… не смейся… даже когда ты была этой спесивой, астроградской стервой… во мне что-то ёкнуло. А потом… когда я видел, как ты борешься, как ты не сдаёшься… я полюбил тебя по-настоящему. Сильную. Настоящую. И я… я так и не сказал тебе. Думал, время ещё есть. Всегда думал, что время ещё есть… Он плакал. Тихо, по-мужски, без надрыва, но слёзы текли по его жёстким, обветренным щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. Он плакал по ней, по их несостоявшемуся будущему, по тому миру, который рухнул в одночасье. — Вернись… — умолял он, уже не зная, кого. Богов? Судьбу? Её саму? — Вернись, пожалуйста. Я всё сделаю. Я буду с тобой всегда. Я научу тебя всему, что знаю. Мы будем вместе. Просто… вернись. Он опустил голову ей на колени, его тело содрогалось от подавленных рыданий. Он не видел ничего вокруг, не слышал леса. Он был в своём собственном аду, на дне отчаяния. И поэтому он почти не заметил первого, едва уловимого движения. Сначала ему показалось, что это ветер шевельнул складками её грубой одежды. Но ветра не было. Потом он почувствовал… лёгкое, едва заметное напряжение в мышцах под его щекой. Ренн замер, затаив дыхание. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало больно. Он медленно, боясь обмануться, поднял голову. И увидел. Её палец. Указательный палец правой руки, привязанной к перекладине, дёрнулся. Слабый, судорожный вздрагивающий момент, словно от разряда тока. Он вскочил на ноги, отшатнувшись, не веря своим глазам. Это могло быть посмертным сокращением мышц, агонией… чем угодно. Но потом её веки дрогнули. Медленно, невероятно тяжело, словно поднимая огромный груз, они приподнялись. И Ренн увидел её глаза. Они были теми же — пронзительными, холодными, цвета зимнего неба. Но в них не было пустоты. Не было бездны, которую он видел у того, другого, в деревне. В них было… страшное усилие. Боль. Смятение. И — самое главное — осознанность. Они сфокусировались на нём. Узнали его.Губы Елены дрогнули, пытаясь что-то сказать. Из её горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох, похожий на скрип ржавых петель. — Елена? — прошептал Ренн, делая шаг вперёд, его руки дрожали. Он боялся, что это мираж, что его разум играет с ним злую шутку. — Это… это ты? Она медленно, с невероятным трудом кивнула. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно. В её глазах, помимо боли , вспыхнула искра. Искра той самой несгибаемой воли, которую он узнал и полюбил. Искра борьбы. Она была здесь. Она вернулась. Не вся. Не полностью. Та, старая Елена, что правила в Рубиновом Шпиле, умерла. Та, что выживала в Чернолюте, тоже ушла. Но что-то новое, выкованное в горниле невыразимых страданий, пройдя через абсолютную пустоту, — вернулось. И его первым ясным, осознанным чувством был не страх и не боль. А тихая, безудержная ярость. Ярость против того, кто посмел украсть её жизнь, её имя, её тело. И Ренн, глядя в её глаза, увидел это. И его собственная скорбь сменилась чем-то иным. Чем-то твёрдым и острым, как клинок его ножа. Он бросился вперёд, торопливо, дрожащими пальцами начав развязывать тенистые путы, сковывавшие её. Война была не окончена. Она только начиналась. И теперь у неё появился союзник.