Часть 14

      Спустя несколько лет.       Ноа сидел в своей студии, погружённой в полумрак, и дорабатывал текст для новой песни. До дедлайна подачи материала оставалось ещё достаточно времени и можно было не спешить, вдумчиво проработать каждую строчку.       Мысли невольно уносили его в прошлое. Всего 26 лет, а он уже смог добиться кое‑чего стоящего. Группа пока не взошла на пик популярности, но её уже узнавали: фанаты подпевали на концертах, а в соцсетях всё чаще мелькали посты с их треками. Частые гастроли добавляли очков, и каждый тур расширял аудиторию.       Он вспомнил первый серьёзный концерт. Дрожащие руки перед выходом на сцену, гул зала, первые аккорды, слившиеся с криками зрителей… Тогда казалось, что это вершина. Но нет, каждый новый релиз поднимал их выше, каждый тур открывал новые города.       Сейчас, в тишине студии, Ноа пытался уловить ту самую ноту, ту фразу, которая свяжет его воспоминания и нынешние ощущения. Он хотел добиться того, чтобы песня была не просто набором слов и нот.       За окном медленно сгущались сумерки, а он всё перечитывал строки, стирал, переписывал, снова стирал. Разум Ноа то и дело подкидывал ему непрошеные воспоминания, не только связанные с группой и семьёй, но и те, от которых он тщетно пытался избавиться. Образ Кьяры вновь и вновь всплывал в мыслях.       То, что когда‑то казалось милым юношеским увлечением, незаметно переросло в навязчивую мысль, которая цеплялась за каждый повод возникнуть вновь.       Просматривая ленту новостей, Ноа невольно замедлялся на разделах о спорте. Он знал, что это бессмысленно, но всё равно искал хоть малейший намёк на её имя, на событие, где она могла бы появиться.       «Пора забыть эту историю», — твердил он себе. Но как отпустить то, что стало частью его внутреннего ландшафта? Кьяра давно жила не в реальности, а в памяти, в тех закоулках сознания, куда он сам не решался заходить без опаски.       Он вздохнул, отодвинул ноутбук и провёл рукой по лицу. В студии по‑прежнему царил полумрак, лишь экран монитора рассеивал тьму бледным светом. Ноа понимал, чтобы написать ту самую песню, ему нужно разобраться не с рифмами и ритмами, а с тем, что копилось внутри. Но как вложить в слова то, что даже в мыслях звучало как неразрешимая загадка?       К своему 26‑летию Ноа невольно подвёл невесёлый итог, и перед ним выросла настоящая гора не из камней, а из собственных неверных решений. Каждый уступ этой горы был выложен поступками, за которые ему теперь было неловко, а порой и больно.       Расставание с Кьярой стало первой трещиной. Тогда он действовал наперекор боли, слишком быстро и слишком легко сошёлся с Оливией. Казалось, новая связь заглушит эхо старых чувств. Но иллюзия рассыпалась в считаные месяцы, между ними не было ни глубины, ни искренности, только попытка заполнить пустоту. Разрыв прошёл почти незаметно, оставив после себя лишь ощущение фальши.       Потом были другие девушки. С кем‑то он проводил вечера, с кем‑то — пару ночей. Но ни с одной из них Ноа так и не смог построить настоящих отношений. И что хуже всего, он честно признавал, что далеко не со всеми он вообще их искал. Порой ему просто хотелось забыть, заглушить внутренний голос, который всё ещё звал Кьяру.       Он ловил себя на мысли, что использовал эти встречи как анестезию. Вместо того, чтобы разобраться с болью, вместо того, чтобы понять, что пошло не так и как жить дальше, он бежал от себя, от воспоминаний, от ответственности. Каждый новый роман был как пластырь на открытую рану, временно прикрывал, но не заживлял.       Теперь, сидя в полумраке студии, Ноа смотрел на эту воображаемую гору и понимал – она не исчезнет сама. Каждый камень в ней — его выбор, его слабость, его страх. И если он не разберёт её по кускам, эта гора так и будет расти.       В голове снова всплыли строки недописанной песни, те самые, что он пытался облечь в слова уже неделю. Раньше они казались абстрактными, метафоричными. Теперь же он увидел в них отражение собственной жизни:              «Ты можешь быть всем, что у меня есть, какая разница?       Хеннесси и гора неправильных решений,       И всё, что я умею, — это принимать неправильные решения.       Я всего лишь человек, но я боюсь, что никогда не научусь на собственных ошибках.       Не ведаю, что творю, но всё в порядке, ведь меня всё устраивает.       Нет ни бога, ни религии,       Лишь неправильные, неправильные решения.       Нет ни бога, ни религии,       Лишь неправильные, неправильные решения».       Ноа вздохнул, взял гитару.

***

      Спустя полгода.       Лейбл выстроил чёткий план продвижения нового альбома. Всё было продумано до мелочей. На начало ноября назначили дебютный релиз. Первый трек должен был взорвать музыкальные чарты и задать тон всей кампании. К каждой композиции уже отсняли стильные атмосферные клипы с продуманной визуальной эстетикой, которая перекликалась с настроением песен. Дальше следовали масштабный тур и непрекращающееся промо, рассчитанное на то, чтобы альбом не просто прозвучал, а остался в памяти слушателей надолго.       Сам альбом получился поистине грандиозным. Ноа вложил в него всё: бессонные ночи в студии, мучительные поиски нужных слов, часы экспериментов со звуком. Каждый трек был выверен до последнего бита, ни одной случайной ноты, ни одного лишнего эффекта.       У Ноа не было любимой песни в этом альбоме. Все они были для него как дети — разные, но одинаково важные. Все треки отражали определенные этапы его пути, кусочек внутреннего мира, который он решился обнажить. Одни говорил о боли, глухой и ноющей, той, что прячется за улыбкой и шутками. Другие — о хрупкой надежде. Третий — о страхе, который он так долго отрицал.       И теперь, когда альбом был готов, а план релиза утверждён, Ноа ощущал странное смешение чувств: тревогу и гордость, страх и предвкушение.       Реакция публики на первый трек превзошла все ожидания. Взрывная волна подхватила группу и швырнула на несколько лет вперёд по траектории успеха. Ни Ноа, ни остальные участники — Николас, Джолли и Ник — не могли даже представить такого размаха. Лейбл, обычно сдержанный в прогнозах, теперь с едва скрываемым восторгом рапортовал о рекордных цифрах; стримы зашкаливали, хэштеги с названием трека висели в топ‑5 соцсетей, а запросы на интервью сыпались как из рога изобилия.       Сами музыканты пребывали в состоянии блаженного шока. Ещё вчера они были «теми ребятами с перспективным саундом», а сегодня — звёзды, которых узнают на улицах.       Первые признаки новой реальности проявились уже через неделю. В кофейне возле студии бариста, улыбаясь, сказал: «О, это вам от заведения. Ваш трек сегодня утром поставил, народ в восторге!» На прогулке по центру города незнакомая девушка вдруг вскрикнула: «Ой, это же вы!» — и бросилась за автографом. В метро пассажиры украдкой снимали их на телефоны, перешёптывались, показывали друг другу.       Куда бы они ни приходили, вместе или поодиночке, их узнавали.       Сначала это казалось забавным. Они смеялись, делали селфи с фанатами, благодарили за тёплые слова. Но постепенно пришло осознание, что их жизнь необратимо изменилась.       Ноа ловил себя на странных ощущениях. Он машинально оглядывался, выходя из дома, не следит ли кто‑то. В толпе ему то и дело мерещились заинтересованные взгляды. Даже в студии, за закрытыми дверьми, он порой замолкал на полуслове, будто ожидая, что сейчас кто‑то крикнет: «Эй, это же Ноа!»       Николас шутил: «Теперь нам даже в супермаркет не сходить без фотосессии». Джолли всерьёз задумывалась о том, чтобы носить капюшон. Ник, самый эмоциональный из них, то ликовал, то впадал в тревогу: «А вдруг это всё ненадолго? А вдруг следующий трек не зайдёт?»       Но факт оставался фактом – их музыка нашла отклик. Не у десятков или сотен, у тысяч. И эти тысячи уже не просто слушали, они ждали. Ждали новых песен, концертов, появлений.       Группа стояла на пороге нового этапа, хотя под ногами ещё качались неокрепшие доски внезапной славы.       Ситуация стремительно выходила из‑под контроля. Всё обострилось, когда в сети начали появляться видео, снятые без ведома участников группы. Кто‑то ловил их в кафе, на прогулках, у подъездов, в самых обычных и приватных моментах. Кадры мгновенно разлетались по пабликам и фанатским чатам. Ноа с товарищами чувствовали себя словно под прицелом невидимых камер: ни отойти в сторону, ни просто выдохнуть без риска оказаться в чьём‑то ролике.       Но самое тревожное началось позже. Фанаты перешли границы. В соцсетях стали появляться сообщения от незнакомых людей, адресованные родственникам Ноа. Кто‑то нашёл его двоюродную сестру через друзей друзей, кто‑то писал тёте, живущей в другом городе, с вопросами вроде «А Ноа правда в детстве боялся собак?» или «Он и сейчас ест бутерброды с вареньем по утрам?» В пабликах выложили архивные фото из школьных альбомов — расплывчатые, с подписями «Маленький Ноа на утреннике» или «Вот так он выглядел до славы». Откуда взялись эти снимки, оставалось загадкой, похоже, кто‑то копался в старых группах района или выпрашивал кадры у бывших одноклассников. Один из фанатов умудрился дозвониться до матери Николоса, представившись журналистом местного издания. Разговор длился пять минут, но после этого в чате фанатов появился пересказ: «Мама сказала, что он всегда был тихим, но очень упорным».       Ноа испытывал смешанные чувства. С одной стороны, ему льстило, что люди интересуются его жизнью, с другой — становилось не по себе. «Как будто меня разобрали на кусочки и выставили в витрину», — шептал он, листая очередные посты. Он начал избегать прогулок в одиночку. Николас пытался отшучиваться: «Теперь я понимаю, почему звёзды носят капюшоны. Скоро заведу себе». Но по вечерам он тщательно проверял настройки приватности в соцсетях и удалил геолокацию из старых публикаций. Джолли отреагировал резче всех. Она заблокировала десяток подозрительных аккаунтов, написала гневный пост о нарушении личных границ и временно закрыла профиль. «Это не фанатизм, это преследование», — твёрдо заявила она на встрече с менеджментом. Ник сначала восхищался вниманием, но быстро остыл, когда ему прислали скриншот переписки с бывшей девушкой, которую кто‑то взломал. «Круто, что нас любят, но не так же!» — возмущался он.       Юристы начали фиксировать случаи доксинга (публикации личных данных) и готовить жалобы на платформы, где размещались видео. PR‑отдел выпустил официальное заявление: «Мы ценим энтузиазм фанатов, но призываем уважать личные границы артистов. Преследование, взлом аккаунтов и публикация частной информации недопустимы».       Ноа читал комментарии под этим постом и видел двоякую реакцию. Одни писали: «Наконец-то! Надоело, что фанаты ведут себя как сталкеры», другие — «А что такого? Мы просто хотим быть ближе!»       Он закрыл ноутбук. В комнате было тихо. Где‑то за окном гудел город, а в голове крутилась строчка из не вошедшей в альбом новой песни:       «Я не могу уйти, но и тут оставаться не могу.       Всё это не иначе, как иллюзия, где нет части кадров».       Эти строчки как нельзя лучше описывали сложившуюся ситуацию. Ноа вновь мысленно вернулся к Кьяре.       Много лет назад она, всего восемнадцатилетняя девушка, осознанно свела своё присутствие в сети к минимуму. Вместо того чтобы щедро делиться каждым моментом жизни с виртуальным миром, она словно создала вокруг себя невидимый щит. Её реальная жизнь перестала быть достоянием общественности, уступив место некой продуманной иллюзии, аккуратно выверенному образу.       И сейчас, приближаясь к тридцатилетию, Ноа с горьким признанием понимал, что та юная девушка оказалась куда проницательнее его, зрелого мужчины. Она предвидела то, к чему он пришёл лишь через болезненный опыт — цифровое пространство жадно поглощает личную жизнь, превращая её в общедоступный контент.       Ноа потянулся за телефоном, разблокировал экран и ввёл в поиске имя Кьяры. Он и не надеялся найти что‑то личное и всё же проверял раз за разом.       Как он и ожидал, все её аккаунты выглядели безупречно «причёсанными». Ни случайных селфи, ни бытовых снимков, ни откровенных сторис. Только строго выверенный контент: официальные фото с этапов гонок, сдержанные благодарности спонсорам, лаконичные посты о достижениях. Всё как в витрине – красиво, аккуратно, абсолютно безлично.       Он пролистал ленту, задерживаясь на каждом кадре. Вот она в шлеме, рука на рукоятке мотоцикла, взгляд был скрыт визором. Вот на подиуме, кубок в руках, улыбка вежливая, но не широкая. Вот в деловом костюме на встрече с партнёрами, и ни намёка на то, что за этой маской скрывается человек, а не идеальный образ.       Внизу экрана всплыло уведомление — новостной агрегатор подкинул свежую порцию сплетен. Ноа невольно кликнул на заголовок:       «Кьяра Росси готовится к прорыву: источник утверждает, что гонщица планирует переход в Formula 1»       Под статьёй пара размытых фото с тестового трека, подпись: «Неофициально, но достоверно». Дальше рассуждения о том, как это «революционно», «беспрецедентно», «шанс для женского автоспорта».       Ноа скользнул взглядом по тексту и пожал плечами. Он мало разбирался в тонкостях гоночного мира, не понимал, насколько это действительно значимое событие. Да и сама новость выглядела подозрительно: ни официальных заявлений, ни комментариев команды, ни даже намёка от Кьяры. Очередная «утка» жёлтой прессы, рассчитанная на шум.       Он закрыл вкладку, отложил телефон. В голове крутилась мысль, что она всё так же умеет оставаться невидимой. Ноа потянулся за телефоном, отыскал в контактах номер Сандро — тот всё ещё был сохранён, как и номер Ки. Повинуясь внезапному порыву, нажал на вызов и стал ждать.       — Какие люди! — раздался в динамике весёлый, слегка заплетающийся голос. Было очевидно: собеседник не вполне трезв.       — Привет, Сандро! Ты как? — немного сконфуженно спросил Ноа.       — Неплохо, всё совсем неплохо. А ты? Видел, что группа теперь в топе. Поздравляю!       — Спасибо. А ты ещё играешь?       — Да, чёрт возьми! Наконец‑то у меня есть эта возможность! — воскликнул Сандро с неподдельной радостью.       — Ты сейчас где? В Лос‑Анджелесе или в Массачусетсе? Или уже в Италии?       — О! Я сейчас здесь, в ЛА! — ответил Сандро. — Моя чёртова группа опять воссоединилась, и у нас даже есть контракт с лейблом Sumerian Records.       — С ума сойти! Ты же тоже здесь! — воодушевлённо воскликнул Ноа. — Почему ты молчал?       — Николас знает. Он не говорил тебе?       — Чёрт! Прости, чувак, я, наверное, забыл или прослушал.       — Не бери в голову, — хохотнул Сандро. — Ты теперь звезда! Когда увидимся, попрошу тебя расписаться на моей кофточке.       — А‑ха‑ха! — Ноа искренне расхохотался. — Чувак, так давай увидимся!       — Сейчас?       — Ты занят?       — Только одной цыпочкой за барной стойкой. Я уже минут десять на неё засматриваюсь.       — Ты в баре?       — Да, недалеко от центра, — в трубке послышался шум, потом Сандро вернулся к разговору. — Вот дерьмо, она пришла с подругой. Похоже, они лесбиянки.       — Так почему бы тебе не пригласить двух девушек? Ха-ха, — рассмеялся Ноа.       — Эй, я же добрый христианин. Никаких групповух, — ответил Алессандро. — Так! Сейчас я абсолютно свободен. А ты?       — И у меня! Отправь мне координаты бара, я приеду. Только смотри, не подцепи никого, пока я буду в пути.       — Хорошо, жду! — Сандро завершил разговор, и вскоре на его телефон пришло местоположение бара.       Ноа положил телефон на стол и на мгновение замер, ощущая непривычный прилив радости. Давно он не чувствовал такого простого, незамутнённого предвкушения встречи.       Он встал, накинул куртку, бросил в карман ключи. В дверях задержался, оглянулся на комнату, на гитары, микшерный пульт, разбросанные листы с набросками текстов. Всё это подождёт.       Выходя на улицу, Ноа глубоко вдохнул прохладный воздух Лос‑Анджелеса и улыбнулся. Впереди был вечер без камер. Просто встреча с другом.       В баре было темно и шумно. Мерцали неоновые огни, смешиваясь с тусклым светом настенных бра, а из динамиков лилась приглушённая электроника, достаточно громко, чтобы создать фон, но не мешать разговору.       Сандро сидел в дальнем углу за столиком, укрытым в тени массивных колонн. Он лениво потягивал пиво, глядя куда‑то в сторону танцпола, а в его позе читалась скука. Но как только он заметил приближающегося Ноа, лицо тут же озарилось широкой искренней улыбкой.       Ноа быстро пробрался сквозь полумрак, обогнув пару оживлённо беседующих посетителей, и опустился на стул напротив.       — Ну ты даёшь, — усмехнулся Сандро, протягивая руку для дружеского удара кулаками. — Твой звонок был неожиданностью. Я уж думал, ты забыл, как я выгляжу.       — А я и забыл, — рассмеялся Ноа, чувствуя, как напряжение последних недель понемногу отпускает. — Но интуиция подсказала, что если и есть место, где можно найти Сандро, то это бар с тёмными углами и крепким пивом.       — Ты меня знаешь, — подмигнул тот, поднимая бокал. — Хотя, признаться, я уже начал думать, что ты окончательно ушёл в звёздную орбиту и не вернёшься.       — Да ну, брось, — Ноа махнул рукой. — Просто… всё как‑то закрутилось. То запись, то съёмки, то интервью. Сам знаешь, как это бывает.       — Знаю, — кивнул Сандро, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое, понимающее. — Но хорошо, что ты всё‑таки выбрался. Я уж боялся, мы так и будем обмениваться приветами через Николаса.       Бармен подошёл, вопросительно кивнул. Ноа заказал себе то же, что пил Сандро, и, откинувшись на спинку стула, наконец, позволил себе выдохнуть.       Вокруг шумел бар, где‑то смеялись, звенели бокалы, но здесь, в их укромном углу, время словно замедлилось. Не нужно было держать образ, подбирать слова, следить за камерой. Можно было просто… быть.       — Так расскажи, — начал Ноа, глядя на друга, — как вы вообще воссоединились? Что за история с Sumerian Records?       Сандро усмехнулся, покрутил бокал в пальцах и начал рассказывать. И по мере того, как он говорил о репетициях до рассвета, о спорах с продюсерами, о первом подписании контракта, его глаза загорались тем самым огнём.       — Но всего этого бы не произошло, если бы Ки не закончила с мотоциклами, — закончил Сандро, слегка качнув бокалом.       — В смысле? Она бросила гонки? А я видел статьи, что она перешла на автомобили, — оживился Ноа, подавшись вперёд.       — Ты искал информацию про Ки? — с ухмылкой протянул Сандро, приподняв бровь.       — Статья случайно попалась на глаза, — уклончиво ответил Ноа, чуть покраснев.       — А‑ха‑ха! — Сандро хлопнул его по плечу. — Пусть будет так, как ты говоришь. Слушай, у меня был уговор с её семьёй, пока Кьяра гоняет, я должен быть рядом, сопровождать на всех заездах и работать её механиком. Ну и, само собой, пока она не станет совершеннолетней.       Он сделал паузу, отпил пива и продолжил:       — Так что да, она действительно пересаживается на болиды. Но это пока секрет. Понятия не имею, как эти чёртовы журналюги пронюхали. Наверняка кто‑то из команды слил.       Ноа задумчиво покрутил в руках стакан. В голове роились вопросы, но он сдержался и не хотел выглядеть слишком заинтересованным.       — И как она? Готова к такому переходу? — наконец спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.       — О, Кьяра? — Сандро расплылся в улыбке. — Она в восторге. Говорит, что болиды — это совсем другой уровень, другая физика, другой адреналин. Уже прошла пару тестовых заездов, и, знаешь… Она в своей стихии.       Он понизил голос:       — Но между нами, она до сих пор скучает по мотоциклам. Но назад пути нет, семья настаивает на автогонках. Там и спонсоры серьёзнее, и перспективы шире.       Ноа молча кивнул, глядя в глубину бокала. Образ Кьяры в шлеме, с сосредоточенным взглядом, сжимающей руль мотоцикла, всплыл перед глазами так отчётливо, что на миг показалось, будто она сидит напротив.       — Значит, она всё‑таки идёт до конца, — тихо произнёс он.       — До конца и ещё дальше, — подтвердил Сандро. — Такая уж она. Если берётся за что‑то, то выкладывается полностью. Ни полутонов, ни компромиссов.       В баре заиграла новая композиция, более ритмичная, чем прежде. Где‑то за соседним столиком раздался смех, но для Ноа всё это вдруг стало фоновым шумом. Он думал о Кьяре.       — А она всё ещё встречается с тем парнем? Ну, помнишь, который был тогда на гонках? — не поднимая глаз, спросил Ноа.       — А, с тем придурком! Его звали Лучиано. Расстались совсем недавно. Мне пришлось вмешаться. Он начал плохо относиться к ней, а она — ни слова, ни намёка. Старшая сестра заметила и велела с ним поговорить. Ну, я и поговори, — Сандро допил остатки пива одним глотком. — В итоге он больше у нас не появляется и Ки обходит стороной.       — Она, наверное, расстроена? — тихо спросил Ноа, вертя в пальцахстакан.       — Ки никогда не жалуется, — пожал плечами Сандро. — По сути, она бы продолжала эти отношения, даже не знаю до какого времени. Если честно, я был этому удивлён. Она так быстро рассталась с тобой, но при этом терпела этого придурка Лучиано. По‑моему, лучше бы вы всё ещё были вместе. По крайней мере, ты не обижал мою сестру.       Ноа замер. Слова Сандро ударили точно в цель, в ту самую точку, где давно тлела невысказанная боль. Он опустил взгляд, разглядывая блики света на поверхности стола.       — Ки умеет держать лицо, — вздохнул Сандро. — Она ведь и со мной не сразу поделилась, сестра рассказала, а та только отмахивалась: «Всё нормально, не волнуйся».       Он помолчал, потом добавил тише:       — Знаешь, я тогда подумал, как же так? Ты, отличный парень, который мог действительно понимать ее, ушёл, а какой‑то тип, который даже не ценил её, держался, будто она вещь.       В баре заиграла медленная композиция, что‑то джазовое, с протяжными нотами саксофона. Ноа слушал, но слышал только эхо собственных мыслей.       Ноа сжал стакан крепче. В голове крутилось: «Я мог бы быть рядом». Но вслух сказал другое:       — Ты думаешь, она… ещё вспоминает меня?       Сандро посмотрел на него долго, внимательно, будто взвешивал каждое слово.       — Она никогда не говорит о тебе. Но когда видит твою песню в чартах или слышит твой голос по радио… меняется. Совсем чуть‑чуть. Но я замечаю.       Тишина между ними стала почти осязаемой. Ноа чувствовал, как внутри разгорается что‑то новое, не просто ностальгия, а чёткое осознание, что он упустил что‑то важное.