Победитель победителю

Когда Плутарх встретил Поппи впервые, ему было сорок три, ей двадцать два, а президенту Сноу восемьдесят. Вернее, он встречал Поппи и раньше: не то что бы Плутарх обращал когда-либо особое внимание на учениц Академии или студенток Университета, ведь извращенцем и любителем дамочек помладше он никогда не был, но старик Флакс, когда-то успешно командующий миротворцами в Капитолии, а ныне любящий посещать все мало-мальски важные светские вечера, таскал с собой и свою малолетнюю внучку, единственную родственницу, оставшуюся в живых. То брал с собою смешливую малышку в пышной розовой юбке-пачке, которую сажал на колени, то угловатую, несколько угрюмую девочку-подростка с проколотым носом и коротко стриженными волосами... Но, птичкой впорхнув в залы Президентского дворца, Поппи больше не была ни ребёнком, ни девочкой-подростком. Она была молодой женщиной, улыбчивой, обворожительной и, как Плутарх отмечал позднее, крайне перспективной. Он имел в виду ни её происхождение, ни её табель с оценками, ни даже ту лёгкость, с которой Поппи проникла во дворец и лавировала между сложными взаимоотношениями работников, демонстрируя особую социальную ловкость, а что-то иное, почти незаметное, что иногда проклёвывалось, как зелёный росток, в её вечно смеющихся глазах — непоколебимая решимость и ослиная упёртость. А ещё Поппи любила президента Сноу. Сначала это было не совсем понятно, но вскоре стало очевидно для всех, превратилось даже в предмет негрубых, осторожных шуток. В глазах Плутарха и эта слабость её совершенно не портила — была какая-то особая, чрезвычайно мучительная прелесть в её обожании, даже если направлено оно было на гениального мясника, а не на мальчика-ровесника или самого Плутарха. Сноу, к тому же, очевидно отвечал Поппи взаимностью. Не в романтическом смысле, вовсе нет, ведь прошли времена, когда он интересовался женщинами, но... Президент, так скажем, благоволил ей. Даже сильнейшему из сильнейших льстила влюблённость юной девы, и, к тому же, чрезвычайно очаровательной. Сноу своеобразно позаботился о Поппи после того, как уволил с должности пресс-секретаря: её короткое наказание в качестве прикрепления в эскорт-группу 12 Дистрикта закончилось тем, что он перевёл её в развлекательную сферу. Не просто «куда-то», нет — Сноу сам выбрал, куда Поппи попадёт. И это никак не помешало бы ему убить её, когда придёт время. И это никак не помешало ей перейти на сторону мятежников, когда Плутарх, так долго опутывающий своими сетями, надавил немного сильнее. Финник Одэйра, Элефтерия Тисл, Китнисс Эвердин... Плутарх нашёл три причины, способные перевесить одну, глобальную — влияние Кориолана Сноу на неокрепший ещё ум, отравленный любовью к нему. Будь сын Сноу жив, Поппи сделала бы всё, чтобы выйти за него замуж и сделать из него его отца. Плутарх рассеянно коснулся пальцами отчёта. Тронул бумагу, горячую, пахнущую краской. Вспомнил, что читал конкурсное эссе Поппи, а потом сравнивал с эссе других претендентов — любопытничал, выбрал ли её Сноу за происхождение или всё-таки за талант... Как оказалось — за талант. И за этот выбор Поппи продолжала платить даже после свержения диктатора. Пэйлор, давно знающая о сердечной ране Плутарха — уж ей-то проблематично было не заметить, как он вцепляется в любые крохи информации о Поппи, оставшейся в Капитолии и отказавшейся перебраться в 13 Дистрикт после начала мятежа — с некоторой иронией спросила, не ревнует ли он. Плутарх не ревновал раньше и не ревновал сейчас, хотя видел записи с камер внутри оранжереи. После падения режима Поппи навещала Сноу, заключённого среди кустов роз, как в камере, каждый день до самой его казни и проводила с ним по пять-шесть часов. Записи звука не было, а раскидистые ветви и её длинные розовые волосы мешали читать по губам, но Плутарх и без того видел разные моменты близости. Поппи, которая держала обе руки Сноу в своих. Поппи, которая наклонилась, чтобы поцеловать Сноу в щёку. Сноу, вставший со скамьи, обхвативший ладонями зарумяневшееся личико Поппи и слабо коснувшийся губами её лба. Для бывшего президента она была непослушным ребёнком, смешной зверушкой, любопытным феноменом, существом, преданно провожавшим в последний путь, отдававшим честь. Для Плутарха Поппи была предметом если не страсти, то чего-то иного: влечения не сколько тела, а разума. — Я ценю верность, Пэйлор. Давно видела что-то подобное? В конце концов, Сноу умрёт. Ему было восемьдесят четыре, Плутарху — сорок семь, а Поппи двадцать шесть. Полно времени, чтобы добиться желаемого.