Послевкусие

Сноу давно лежит на глубине двух метров, в гробу, выточенном из редкого красного дерева, в безупречно-элегантном костюме-тройке, с заиндевевшим лицом и с крошечной белой розочкой в петлице пиджака. Сноу давным-давно мёртв, похоронен, остался лишь костями, гнилью и памятью, но Поппи всё ещё любит его — настолько же крепко, насколько любила, когда он был жив. «Мой дорогой сэр...». «Знаете, иногда я думаю: отчего вы были так жестоки со мной в тот день?..» «У меня под кожу запястий вшито ваше имя». «Я стала мамой во второй раз, считая Келту». «Я бы не поступила иначе даже сейчас, зная, что вы падёте благодаря мне и будете казнены, потому что я сражалась за вас недостаточно сильно». «Люблю, люблю, люблю...». Пышный букет белых роз — сорок штук, крупные, сладковато пахнущие бутоны — Поппи, освободив от хрустящей бумажной обёртки, аккуратно кладёт на тяжёлую могильную плиту. Бывший и бесконечно мёртвый президент Сноу склабится на неё с надгробия — волчьим оскалом, тонкой улыбкой-стилетом. Хрупкой худой ладонью в тугой белой перчатке она смахивает налипшие на его лицо пылинки, затем, наклонившись, коротко целует нагретый камень. Сноу давно мёртв и похоронен, а Поппи всё ещё приходит к нему, а в двуличной маджентово-розовой голове звенят-переливаются его слова, звучит его голос, ядовитый и злой, набатом бьёт услышанное ей в одно из бесконечных, растянутых в меду посещений его в оранжерее, за которые её не простили и никогда не простят: «Я понял в тот момент, что все женщины одинаковы. В вашей жизни тоже не оказалось для меня места, но мне вы об этом не сказали». Но вот в чём дело: Поппи вышла замуж, удочерила внучку Сноу, родила от Плутарха двоих детей, «отошла от дел», посвятив себя светской жизни нового государства, с трудом возведённого на осколках старого, но в её сердце всё ещё есть место для Сноу. Всегда было.