Бог любит огнём

Пожар пожрал всё: скользнул горячими поцелуями по стенам дома, по стилисту Цинне, нашедшему укрытие в изогнутых кишках подвалов и даже по хозяйке, самой Поппи, как раз писавшей речь господину президенту на следующее выступление... Вернее, оно как — человеческих останков на пепелище обнаружено не было, мисс Флакс отделалась травмами средней тяжести, а её дедушка весьма удачно отсутствовал в это время, проводил вечер в гостях у старого друга за настойками и игрой в карты. Дома больше не было. Ожоги остались на руках, спине и ногах. Поппи остригли налысо, лишив знаменитых розовых локонов, и смотрелась она, маленькая, тихая, с лихорадочно горящими щеками, с потухшими глазами, вся туго перетянутая бинтами, спеленатая, похожая на куколку бабочки в коконе — до невозможности жалко. Господин президент прибыл тихо, без привычной помпы. Сам открыл двери, оставил охрану из пяти человек за стенами палаты... Присел на край постели, заскрипевшей под его весом; Поппи, чьи руки сковали медными наручниками после того, как она, выйдя из себя от боли и горя, чуть не разодрала ногтями и без того обожённое лицо. Кожа горела, она вся горела, дом горел. Поппи сморгнула слёзы и с трудом приподняла голову. — Лучше бы вы меня убили. Стены были белыми. Белыми были халаты врачей. Неизменная крошечная розочка в петлице Сноу — тоже была белой... — Прошу прощения? Господин президент удивился. Вернее, умело сделал вид, будто удивлён её словами: безразличными, лишёнными злобы, плачущими, колкими. Такое могла сказать девочка с разбитым сердцем, а не пресс-секретарь диктатора. — Я сказала, что лучше бы вы закончили то, что начали и убили меня. Это жестоко даже для вас, сэр, оставлять меня мучиться... — Разве я вас мучаю, мисс Флакс? Я о вас забочусь. — Вы держите меня взаперти. Никого не пускаете. Не позволяете мне даже увидеть дедушку... Вы наказываете меня, сэр. Это вы устроили пожар. — Поспите, Поппи. Вы устали. Медсестра в смешном чепце, которую он вызвал, сноровисто вколола Поппи лекарство. Оно подействовало безотказно, погрузило в липкую суть полудрёмы, лишило воли, тяжести на сердце и зачатков гнева. Поппи смежила усталые веки. Ни бровей, ни ресниц у неё больше не было... Она знала, на что идёт, когда укрывала Цинну у себя. Не ожидала только, что большой начальник решит убить и её тоже. Как свидетеля? Просто разочаровался? — Возьмите подушку, — Поппи едва ворочала языком, глядя в белоснежный до тошноты потолок, — и положите мне её на лицо, сэр. Сноу тяжело вздохнул. Поднялся. Успокоительное заложило уши ватой, расслабило тело, забрало страхи. Поппи почувствовала, как господин президент укрыл её ноги одеялом. Затем его сухая старческая ладонь с длинными, ухоженными пальцами, легла ей на щёку. Он поцеловал её в лоб? Поппи наморщила лоб. Сноу терпеть не мог прикосновения. — Бедное дитя, — его голос был ласковым и сочувствующим; так говорил Бог, убивающий детей в утробах матерей и планирующий конец света во вторник после двух часов дня, — бедное моё дитя... Вы себе представить не можете, моя дорогая, как я буду разочарован, если ваш талант окажется утрачен. Спите, Поппи. Вам обязательно нужно выздороветь. Поппи не уснула. Всхлипнула, дёрнула головой, заворочалась беспокойно. Минутой позже, когда медсестра снова что-то ей вколола, окончательно обмякла. Тело не чувствовала, мозг раскололся на части. Сноу выгнал медсестру. Пока Поппи могла видеть, она видела, как он ходил по палате, заложив руки за спину. Что-то бормотал. Потом вызвал кого-то... Чёрные тени плясали на белой стене. — ...я желаю, чтобы в палате мисс Флакс всегда находился миротворец. Круглосуточно. Ещё двое — за дверью. Никого, кроме меня и врачей, к ней не пускать. Не давать ей ни ручки, ни бумаги. Не позволять разговаривать с персоналом. Если понадобится — в туалет с ней ходить будете и за ручку держать. А если мисс Флакс исчезнет... Или погибнет... Гарантирую: вам не понравится видеть меня... Расстроенным... Слова всплывали и тонули. Поппи тоже всплывала и тонула целыми днями, не помня ни своего имени, ни агонии, в которую её погрузило пламя, выплеснутое на крышу дома. Через неделю её перестали обкалывать, как бесноватое животное. Через месяц она сама могла сидеть, есть и пить, но ходила только с чужой помощью. Господин президент навещал её не чаще, чем человек его уровня мог бы себе это позволить. Он приходил, усаживался в кресло, которое поставили специально для него, сплетал пальцы в замок и принимался неспешно беседовать. Иногда он просил медсестру снять бинты с рук, ног или лица Поппи. Рассматривал её искалеченное тело с любопытством мясника. Изувечена. Изрубцована. Сколько операций они ей сделали, чтобы сохранить хоть намёк на смазливую мордашку? Поппи не знала; в палате не было ни одной отражающей поверхности... Через два месяца она начала писать. Господин президент заботливо положил ей на колени блокнот и ручку, тронул голову, покрытую розовым пушком. Поппи ожидала, что он отойдёт, но Сноу скользнул ладонью вниз по её шее и оставил руку там. — Пишите, Поппи. Народ заскучал без ваших речей. Она писала, конечно. Поддерживала беседу. Старалась улыбаться, когда он приходил. Не вздрагивала, если Сноу хотелось её потрогать или посмотреть. Да если бы он захотел — Поппи скинула бы бинты и прошлась перед ним обнажённой, покрытой кровоточащими ранами, нарывами, гнойниками, следами жара. — Когда я смогу выйти отсюда? Она только и делала, что писала ему. Писала, ненавидя каждую строчку, каждое слово, каждую букву. Вырывала листы, просила новую ручку... Ворочалась, не спала ночами, если только её не накачивали каким-нибудь дерьмом, убеждая, что это ради её же блага. Господин президент забрал с её колен блокнот. Пролистал медленно, покивал задумчиво. — Вас никто не ищет, Поппи. — О чём вы говорите, сэр?.. — Ваши друзья-мятежники считают вас мёртвой, моя дорогая. Ну-ну, не хмурьтесь так, не будем делать вид, что я не в курсе, а вы не маленькая врушка. В обломках нашли женский труп. Ваш дедушка, узнав о трагедии, попал в больницу с сердечным приступом. А что же до других... Считайте, Поппи, что вы теперь мой маленький секрет. Посмотрите пятый абзац. Перепишите к моему следующему визиту. И перестаньте реветь: вы же знаете, как я ненавижу, когда плачут.