Иногда отец Макс замечает больше, чем ему стоит знать

      Тихий вечер в квартире Максименко был нарушен не звонком, а уже привычным, почти ритуальным стуком — три четких, но негромких удара. Алексей, дремавший в кресле перед телевизором, вздохнул, отложил газету и пошел открывать. Он уже знал, кто там.       На пороге, как и ожидалось, стояли трое. Марина — уставшая, но с легкой улыбкой. И за ее спиной — два гигантских силуэта, пытающихся выглядеть как можно менее устрашающе. Дин держал в руках пакет с какой-то едой, Сэм — упаковку дешевого пива и бутылку колы для нее.       — Входите, входите, санитары леса, — проворчал Алексей, отступая и пропуская их внутрь. — Опять на дикобразов наткнулись? Или медведицу с медвежатами от машины отгоняли?       — Почти угадали, Алексей, — бойко отрапортовал Дин, проходя на кухню и начиная расставлять контейнеры с китайской едой. — Фура с сеном перевернулась, помогали водителю. Герои, в общем.       — Молодцы, — без особого энтузиазма отозвался Алексей, наблюдая, как Сэм молча и эффективно расставляет тарелки и достает из холода пиво. — А царапинка на руке у дочки от сена, да? — он ткнул пальцем в свежий, аккуратно заклеенный пластырем порез на запястье Марины.       — О, это я... я коробку с инструментами уронил, — не моргнув глазом, соврал Дин. — Она ловко отскочила, да только об острый уголок зацепилась. Шустрая!       Алексей лишь хмыкнул. Он видел, как Сэм бросил на Дина убийственный взгляд, а Марина покраснела и уткнулась в тарелку. Он видел легкую неестественную скованность в ее движениях, когда она садилась за стол — будто ребра побаливали. И он видел, как Дин непроизвольно потянулся к собственному плечу, где под футболкой угадывался свежий объемный перевязочный пакет.       Они ели в почти комфортной тишине, нарушаемой лишь ворчанием Алексея по поводу слишком острой лапши и дурацкими шутками Дина. После еды Марина встала, чтобы помыть посуду, и вдруг резко побледнела, схватившись за край стола.       — Ничего, пройдет, — выдохнула она, но Сэм был уже рядом.       — Сядь, — мягко, но непреклонно сказал он, усаживая ее обратно на стул. — Я сам.       Алексей отложил вилку. Он молча наблюдал, как Сэм, этот молчаливый гигант, легко и привычно управляется с губкой и моющим средством, как Дин, ворча, подтирает за собой крошки, а потом подходит к Марине и, без всякого смущения, легонько трет ей шею, снимая напряжение.       И тут Алексей не выдержал.       — Ладно, — сказал он, и все трое замерли, как школьники, пойманные с сигаретой. — Хватит нести чушь про фуры и дикобразов. Показывай.       Он ткнул пальцем в сторону Марины. Та опустила глаза.       — Пап, да ничего серьезного...       — Марина. Показывай грудь. Или ребра. Где у тебя болит.       Дин сделал шаг вперед, подставляя себя под удар.       — Алексей, это я виноват...       — Молчи, ковбой, — отрезал старик, не глядя на него. Его взгляд был прикован к дочери. — Я не слепой. И я не дурак. И я... — он тяжело вздохнул, — я уже, кажется, привык. Почти. Так что давайте без дураков. Что случилось на самом деле? И насколько она ранена?       Наступила неловкая пауза. Первым сдался Сэм.       — Ребра. Ушиб, возможно, трещина. Мы все зафиксировали.       — И у нее, и у него, — кивнул Алексей в сторону Дина. — Я вижу, как он дышит. Как боком поворачивается. Ладно. — Он поднялся, прошел в свою комнату и вернулся с небольшой коробочкой. — Обезболивающее. Сильное. Мне от... от основной болезни выписывали. Не все пригодилось. — Он протянул коробку Сэму. — Дозировку сам знаешь, я вижу.       Сэм молча взял коробку, кивнув с таким уважением, словно ему вручили военную награду.       — А теперь, — Алексей сел обратно и налил себе чаю. Его рука не дрожала. — Рассказывайте. Только без дурацких сказок. Я, может, и не пойму всего, но хочу знать, чем рискует моя дочь, когда вы ее... на работу берете.       Они сидели за столом еще час. Дин, сбивчиво и пропуская самые жуткие детали, рассказывал о вендиго, которое они выслеживали. Сэм изредка вставлял более точные термины. Марина молчала, с красными ушами, но уже не от стыда, а от облегчения.       Алексей слушал, не перебивая. Иногда он бледнел, иногда закатывал глаза, иногда ворчал: «Бред сумасшедшего». Но он слушал.       Когда история закончилась, он допил свой остывший чай и посмотрел на них троих — на свою упрямую дочь и двух ее безумных, израненных защитников.       — Ладно, — сказал он снова, и на этот раз в его голосе была не злость, а усталая покорность судьбе. — Значит, так. В следующий раз, когда пойдете на... вендиго, — он с трудом выговорил это слово, — ты, — он ткнул пальцем в Дина, — стоишь сзади. Ты щит. Понял? А ты, — палец ткнул в Сэма, — сбоку. А она пусть с фонариком светит. Сзади. И в шлеме. — Он встал, отодвинул стул. — Я пойду спать. Вы тут без меня разберитесь. И чтобы к утру все было чисто. И чтобы я больше никаких... ребер не видел.       Он ушел, оставив их в гробовой тишине. Первым тихо рассмеялся Дин.       — Шлем, — выдохнул он. — Обязательно достанем ей шлем.       Марина улыбнулась, и это уже была не нервная улыбка, а счастливая. Ее отец не прогнал их. Не осудил. Он принял. Их. Всех. Со всеми их дурацкими «дикобразами» и сломанными ребрами.       Он просто добавил свои правила в их безумную игру. И это значило, что они теперь — семья. Самая странная, самая израненная, но семья.