Иногда отцу Макс приходится разбираться с ранами Винчестеров самому

      Тишину вечера нарушил не звонок, а сдержанный, но настойчивый стук в дверь. Алексей Максименко, уже научившийся отличать его от почтальонов и соседей, отложил книгу и, кряхтя, поднялся с кресла.       Открыл. На пороге, прислонившись к косяку, стояли Дин и Сэм. Бледные, с землистыми лицами. Дин прижимал к боку окровавленную тряпку, из-под которой сочилась алая полоса. Сэм, закусив губу, неестественно вывернул плечо.       — Проходите, санитары, — буркнул Алексей, отступая и пропуская их внутрь. — Опять дикобразы?       — На сей раз... барсуки, — выдохнул Дин, с трудом переступая порог. — Злые, зараза.       — Барсуки, — безразлично повторил Алексей, захлопывая дверь. — Понятно. Ванная там, знаете дорогу. Раздевайтесь. Сейчас разберемся.       Он не стал звонить дочери. Не стал нервировать ее на работе. Он прошел в ванную следом за ними, достав с верхней полки шкафа ту самую, припрятанную коробку с медикаментами покрепче — те, что остались от его лечения.       Дин, стиснув зубы, уже сидел на краю ванны, скинув окровавленную футболку. Глубокая рваная рана зияла на его боку. Сэм, бледный, молча подавал отцу бинты и антисептик, придерживая свою поврежденную руку.       — Держись, ковбой, — скомандовал Алексей, обильно поливая рану перекисью. Дин зашипел, впиваясь пальцами в эмаль ванны. — Герой. Барсук, говоришь? Больше на медведя смахивает.       — Очень... злой барсук, — сквозь зубы выдавил Дин.       Алексей молча принялся за работу. Руки, несмотря на возраст и болезнь, помнили навыки, полученные еще в армии и закрепленные долгими месяцами собственного лечения. Он очистил рану, наложил швы — кривовато, но прочно, — забинтовал. Потом перешел к Сэму, с тем же практичным, безэмоциональным упорством вправил ему плечо, зафиксировал эластичным бинтом.       Они молчали. Только сдавленное дыхание и шипение антисептика нарушали тишину ванной.       Когда все было закончено, Алексей убрал окровавленные салфетки, вымыл руки и указал им на кухню.       — Чай будет. И расскажете мне про этих... барсуков. Поподробнее.       Они сидели за кухонным столом — два огромных, перевязанных охотника и сухопарый, уставший мужчина. Пили чай. Дин, бледный, но уже оживший, снова нес какую-то чушь про агрессивную фауну Среднего Запада. Алексей слушал, кивал, иногда ворчал: «Ну вы и даете» или «Больше на работу без сапог — не пущу».       Он ворчал по привычке. Но в его ворчании уже не было ни капли настоящего гнева или страха. Было лишь усталое, почти родственное раздражение. Он уже привык. Они стали частью хозяйства. Как потертый диван или скрипящая дверь. Его личные, странные, вечно подраненные зятья.       Когда вернулась Марина, она застала ту же картину: чаепитие, спокойные лица, рассказы о «барсуках». Только аккуратные белые повязки, выглядывающие из-под футболок, и осторожность в движениях выдавали недавнюю «покраску заборов».       Она посмотрела на отца, на его спокойное, усталое лицо. Потом на Дина — тот виновато поджал уши, но в глазах читалась благодарность.       Ничего не спросила. Просто села за стол и налила себе чаю. Ее пальцы легонько коснулись повязки на боку у Дина, проверяя качество работы. Качество было, как всегда у отца, на твердую четверку.       — Ну что, — вздохнул Алексей, отодвигая свою чашку. — Завтра эти барсуки снова будут? Или дадите природе передышку?       — Передышку, — хором, с самыми честными лицами на свете, ответили Дин и Сэм.       Алексей лишь покачал головой и ушел к себе, оставив их разбираться со своей тихой, странной, но уже общей жизнью.