Иногда Дин и Макс говорят о будущем

      Вечер был тихим, редким затишьем между бурями. Они сидели на капоте «Импалы», смотря на огни далекого города, размытые ночной дымкой. Дин передавал ей бутылку пива, их пальцы ненадолго встретились.       — Когда-нибудь, — начала Макс, глядя на отражение луны в стекле бутылки, — мы, наверное, перестанем вот так бегать. Осядем где-нибудь.       Дин фыркнул, отхлебнул пива.       — Осядем. В ящике из-под сосны, метров два на полтора. Это если повезет и Сэм успеет собрать все части в один гроб.       Она повернулась к нему, и ее лицо стало серьезным.       — Я не об этом. Я — о настоящем. О доме. Не об убежище, не о штаб-квартире. О доме. С белым забором. Или без забора, неважно.       Он покачал головой, его взгляд ушел куда-то в темноту, за горизонт.       — У меня нет будущего, Макс. У нас с Сэмом его нет. Мы... расходный материал. Пока хватает на бензин и патроны — и на том спасибо. Мечтать о заборах... это не для нас.       Его слова повисли в воздухе тяжелыми, ядовитыми облаками. Макс отставила бутылку, с таким скрежетом, что он вздрогнул.       — Это отстой, — сказала она тихо, но с такой силой, что он обернулся на нее. — Это трусливая чушь.       — Реализм, — парировал он, но уже без прежней уверенности.       — Нет! — она спрыгнула с капота, встав перед ним. — Это трусость! Боязнь даже подумать, что может быть что-то хорошее. Что ты заслуживаешь что-то хорошее. Хотя бы нафантазировать!       Она схватила его за руку, сжала так, что кости затрещали.       — Ну же, Винчестер! Представь! Хотя бы на пять минут! Каким ты видишь свое будущее, если бы у тебя был шанс? Если бы не Апокалипсисы, не демоны, не проклятия? Ну!       Он хотел отшутиться, отмахнуться, но увидел в ее глазах не злость, а вызов. И боль. Боль за него.       — Я... — он замолчал, сглотнул. — Гараж, — выдавил он наконец, смотря куда-то мимо нее. — С мастерской. Чтобы чинить «Импалу» не на обочине под дождем. И... чтобы Сэм был жив. Здоров. Чтобы у него была его нормальная жизнь, с адвокатской конторой и... и детьми. Чтобы он был в безопасности.       — Хорошо, — кивнула Макс, не отпуская его руку. — А ты? Только ты. Что для себя?       Он зажмурился, будто от физической боли.       — Тишина, — прошептал он, и это прозвучало как самое сокровенное признание. — Чтобы не ждать звонка каждую ночь. Не просыпаться от кошмаров, что он не дышит. Чтобы... чтобы просто посидеть утром на крыльце с кофе. И знать, что сегодня ничего не случится.       Он умолк, сраженный собственной слабостью. Макс подошла ближе, уперлась лбом в его плечо.       — Вот видишь, — ее голос дрогнул. — А теперь добавь сюда меня. На том же крыльце. С моим кофе. И, может, не белый забор, а... чтоб клумба какая-нибудь дурацкая. Которую я обязательно залью, потому что я в этом ноль.       Он рассмеялся — сдавленно, хрипло, но искренне.       — Ты убьешь все мои розы.       — Именно, — она подняла на него глаза, и в них светились победа и нежность. — Но мы будем каждый вечер сидеть на этом крыльце и ругаться на мои кривые грядки. И на твою вечно разлитую по всему гаражу вонючую оружейную смазку. Это и будет наше будущее. Не идеальное. Но наше. Понял?       Он смотрел на нее, на эту хрупкую, упрямую девушку, которая силой заставляла его мечтать, и что-то надорвалось у него внутри. Какая-то старая, ржавая пружина.       — Понял, — хрипло сказал он и потянул ее к себе, прижимая так крепко, как будто она была его якорем в этом безумном мире. — Кривые грядки и вонючий гараж. Договорились.       И они стояли так, обнявшись, в ночной тишине, и эта дурацкая, невозможная мечта вдруг стала казаться такой близкой, что аж дух захватывало.