Иногда Макс боится, что Винчестеры умрут у неё на руках

      Тишину в квартире разорвал не стук, а глухой удар о дверь, словно о порог рухнул мешок с мясом. Потом — второй, более слабый.       Марина, дремавшая в кресле, вздрогнула и метнулась к входной двери. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя недоброе.       Она распахнула дверь — и дыхание перехватило. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Сэм. Бледный, как полотно, весь в крови, с пустым, остекленевшим взглядом. Он одной рукой держался за дверной косяк, а другой прижимал к себе Дина. Тот был без сознания, его голова безвольно запрокинута, лицо залито алой маской, а на груди, прямо под ребрами, зияла страшная, рваная рана, из которой медленно, ужасающе медленно сочилась темная кровь.       — Помоги, — хрипло выдохнул Сэм, и его ноги подкосились.       Они рухнули внутрь, на чистый пол прихожей, свалившись в окровавленную, дышащую кучу. Марина, онемев от ужаса, бросилась на колени рядом с ними. Ее пальцы, привыкшие к бинтам и царапинам, дрожали, пытаясь нащупать пульс на шее у Дина. Он был — слабый, нитевидный, едва уловимый.       — Боже, нет... — вырвалось у нее шепотом. — Сэм, что случилось?!       Но Сэм уже не мог ответить. Он, истекая кровью из раны на плече, смотрел на брата широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами. Он держал его руку, сжимая ее так, будто мог силой воли вдохнуть в него жизнь.       Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Стандартная аптечка, соль, травы — все это было смешной, детской забавой перед этим. Перед смертью, которая уже раскинула свою тень в ее прихожей.       Она побежала, споткнувшись, в ванную, сгребла все бинты, все перекиси, все, что было. Вернулась, упала рядом с ними на пол. Руки ее двигались на автомате, но разум кричал, что это бесполезно. Что она не справится. Что он умрет. Прямо здесь. На ее руках. И она будет смотреть ему в глаза, когда свет в них погаснет.       — Держись, — бормотала она, заливая рану перекисью, которая шипела и пенилась, смешиваясь с кровью. — Держись, чтоб тебя, слышишь меня?!       Она надавила на рану сложенными бинтами, пытаясь остановить кровотечение. Ее пальцы скользили по горячей, липкой коже. Дин не шевелился. Его лицо было мертвенно-бледным.       Сэм, стиснув зубы, одной рукой пытался помочь ей, прижимая повязку. Его дыхание было хриплым, прерывистым.       — Не... не дай ему... — просипел он, и в его голосе была такая бездонная мольба, что у Марины свело живот.       Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом и кровью. Она не обращала на них внимания. Все ее существо было сосредоточено на этом слабом, угасающем пульсе под ее пальцами. Она делала все, что могла — давила, перевязывала, меняла пропитавшиеся повязки. Но внутри рос леденящий ужас. Ужас перед своей беспомощностью. Перед тем, что ее любви, ее желания спасти их будет недостаточно.       Она вспомнила все его шутки про «ящик из-под сосны». И впервые по-настоящему осознала, что это не шутка. Это — их реальность. И эта реальность пришла к ней в дом, чтобы забрать его.       — Нет, — прошептала она, снова и снова надавливая на рану, уже почти не веря в успех. — Нет. Ты не умрешь здесь. Я не позволю. Я не позволю...       Она говорила это ему. Говорила Сэму. Говорила себе. Заклинала. Молилась.       И время растянулось в бесконечную, мучительную пытку, где каждая тикающая секунда на часах могла стать последней. Где ее мир сузился до окровавленного пола, до хриплого дыхания Сэма и до слабого, едва живого трепета под ее окровавленными, усталыми пальцами.