Иногда Винчестеры приезжают к Макс израненными не физически, но морально

      Дверь открылась не сразу. Стук был не настойчивым, а каким-то... потерянным. Алексей, уже научившийся различать оттенки стуков в свою дверь, нахмурился и пошел открывать.       На пороге стояли они оба. Не окровавленные, не избитые физически. Они были сломаны. Это читалось в опущенных плечах, в пустом, уставшем взгляде, устремленном куда-то внутрь себя. Дин даже не попытался натянуть свою обычную маску бравады. Он просто стоял, молча, избегая взгляда Алексея. Сэм, обычно собранный, выглядел потрясенным, его умное лицо было бледным и растерянным.       — Заходите, — тихо сказал Алексей, отступая. Вопросы застревали в горле. Он видел — это было не то, о чем можно спросить.       Они вошли, как тени. Разместились в гостиной — не как обычно, с шутками и дележом еды, а молча, каждый в своем углу. Дин уставился в пол, сжимая и разжимая кулаки. Сэм закрыл лицо руками.       Марина вышла из своей комнаты и замерла. Она одним взглядом поняла все. Не физическая боль. Боль другого рода, похуже.       Она не бросилась к ним с вопросами. Не стала утешать. Она просто села рядом с Дином, положила руку ему на сведенное напряжением плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.       Алексей постоял в нерешительности, потом молча ушел на кухню. Вернулся с тем самым коньяком и тремя гранеными стопками. Поставил на стол перед Дином.       — Разливать будешь, ковбой, — сказал он негромко. — У меня руки дрожат.       Дин медленно поднял на него глаза, в которых читалась пустота, и молча налил. Его рука не дрожала. Она была мертвенно-тверда. Он протянул одну стопку Сэму, вторую — Алексею, третью взял себе.       Они выпили молча. Жгучая жидкость обожгла горло, но не прогнала тень с их лиц.       — Не спасли, — хрипло, словно против своей воли, выдавил наконец Дин, уставившись в пустую стопку. — Девочку. Совсем маленькую. Мы опоздали. На десять минут.       Сэм сдавленно всхлипнул, снова закрыв лицо руками. Его плечи задрожали.       Алексей молча долил всем. Выпили снова.       — Иногда... не спасаешь, — тихо, после паузы, сказал Алексей. Он смотрел не на них, а куда-то в прошлое, на свои собственные поражения. — Иногда... просто не успеваешь. Это самое тяжелое. Осознать, что ты не Бог. Что ты... просто человек. Со своими слабостями. И своим бессилием.       Его слова, тихие и простые, висели в воздухе. В них не было ни фальшивого утешения, ни пафоса. Была лишь горькая, выстраданная правда.       Дин поднял на него взгляд, и в этой пустоте появилась капля чего-то еще — не то удивления, не то признания.       — Да, — прошептал он. — Именно так.       Они просидели так почти всю ночь. Молча. Иногда Алексей подливал коньяк. Иногда Марина приносила из кухни нарезанный хлеб, колбасу — простую, якорную еду, которая помогала держаться на плаву.       Они не рассказывали подробностей. Он не спрашивал. Он просто был там. Сидел с ними. Делил их молчание. Их вину. Их горе.       К утру коньяк закончился. Сэм, истощенный, уснул прямо в кресле. Дин сидел, обхватив голову руками, но уже не казался таким раздавленным. Тяжесть никуда не делась, но теперь она была не одинока. Ее разделили на троих.       Алексей поднялся, собрал стопки.       — Иди спать, солдат, — сказал он Дину. — Завтра... будет новый день. Новые дела. Новые... спасания.       Дин кивнул, медленно поднялся и, не говоря ни слова, потянулся к Марине. Она обняла его, и он на мгновение прижался к ней, как к скале в бушующем море.       Алексей смотрел на них и понимал, что его роль в этой странной войне была невелика. Он не мог биться с монстрами. Но он мог сидеть в тылу. Мог слушать. Мог наливать коньяк. И в этом тоже была своя правда. Своя необходимость.