Иногда Сэму больше не к кому идти

      Стук в дверь был тихим, виноватым. Таким, каким он никогда не стучал раньше. Марина, уже знавшая все стуки в своей жизни, поняла, кто там, еще не открывая. Сердце ее сжалось — от боли, от гнева, от бессилия.       Она открыла. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Сэм. Бледный, с темными кругами под глазами, в грязной, порванной куртке. Из-под самодельной повязки на его предплечье сочилась алая полоска крови. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то в пол.       — Прости, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, сдавленно. — Я... я не знал, куда еще идти.       Он стоял, огромный и беспомощный, как побитый щенок, приползший на порог единственного места, где его, возможно, не прогонят. Но куда ему теперь было идти? К кому? Все его «куда-то» и «к кому-то» закончились в том лесу, вместе с рыком адских псов.       Марина молча отступила, пропуская его внутрь. Запах крови, пота и дорожной пыли ворвался в прихожую, смешавшись с запахом ее горя, которое уже стало привычным, как собственная кожа.       Он прошел в ванную, двигаясь скованно, будто каждое движение причиняло ему невыносимую боль. Она шла следом, доставала аптечку — ту самую, с которой работала еще при нем. Руки ее сами делали свое дело — очищали рану, накладывали швы, бинтовали. Молча. Только слышно было прерывистое дыхание Сэма и тиканье часов в гостиной. Когда она закончила, он сидел на краю ванны, уставившись в кафель на стене, но не видя его.       — Спасибо, — пробормотал он. — Я... я скоро уйду.       — Куда? — ее голос прозвучал резко, неожиданно громко в тишине.       Он пожал плечами, жестом, полным такой безысходности, что у нее сжалось сердце.       — Не знаю. В мотель. В машину.       Они смотрели друг на друга — две разбитые половинки одного целого, которое навсегда исчезло. В его глазах она видела ту же пустоту, что была и в ней. Ту же боль, то же ощущение предательства со стороны вселенной.       Она не предложила ему остаться. Не сказала утешительных слов. Она просто повернулась и пошла на кухню. Через минуту вернулась с двумя кружками чая. Одну протянула ему.       — Оставайся, — сказала она просто. — На диване. Сегодня.       Он посмотрел на кружку, потом на нее. В его глазах что-то дрогнуло. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Он остался. И это стало их новым ритуалом. Он появлялся на пороге израненный, подавленный, с извиняющимся шепотом. Она впускала его, лечила, кормила. Они почти не разговаривали. Слова были бесполезны. Они просто сидели в одной комнате, в тишине, которая была громче любых слов.       Иногда, в самые темные ночи, когда кошмары выгоняли ее из постели, она выходила в гостиную и видела, что он не спит. Он сидел на диване, уставившись в стену, и его плечи тихо вздрагивали. Она не подходила. Не утешала. Она просто садилась в кресло напротив и сидела с ним. До самого утра.       Они цеплялись друг за друга не потому, что могли помочь. А потому, что только они вдвоем понимали глубину этой потери. Только они знали, каким он был. И какого черта его не стало.       Они были двумя островками в океане горя, и единственное, что они могли — это быть рядом. Молча. Разделяя тишину, которая была единственным памятником, который они могли ему позволить.