Пиздострадания

Пиздец. Иначе я назвать это не мог, потому что других слов у меня не находилось. Дни тянулись, как сопли из носа каждую осень. Я сидел в нашем кабинете, вертел карандаш между пальцами и делал вид, что внимательно читаю отчёт, наспех настроченный Стальным Боссом после очередного хаоса в каком-то маленьком городке – блять, за такой почерк нужно расстреливать, ей-богу! Ёбаные каракули, будто курица лапой по листу проскакала, да ещё и в конвульсиях побилась, словно её отжарили в процессе. И ведь на самом деле я видел перед глазами не строки, написанные мелким провокатором, а их – как она кусала губу, корчась от экстаза, и как он стоял за её спиной, положив руки на её бёдра, и владел ей так, что она, бедняга, задыхалась. Прямо тут, на столе, среди кип бумаг, мне уже чудился её стон, приглушённый его ладонью. Я проморгался и снова уставился в бумаги – и всё равно перед глазами оставался тот вечер, как бы я не пытался вчитываться в документы, – и от этого захотелось то ли взвыть, то ли вздрочнуть, то ли башкой о стену побиться в надежде, что меня наконец отпустит. В итоге я просто незаметно сжал привставший хуй через штаны, чтобы вернуть себе хоть какое-то подобие контроля. Прошло три недели. Двадцать один ёбаный день, а запах её кожи и его самопального грушевого пойла всё ещё стоял у меня в ноздрях. Двадцать один день – это пятьсот четыре часа – я, блять, специально считал каждый час, что проводил с ними в одном здании, лишь бы перевести свои похотливые мысли хоть в какое-нибудь другое русло. Бесполезно, конечно. Мозг упрямо тащил меня обратно в их постель, как пьяницу за руку к ларьку с дешёвым портвейном. Работа теперь просто превратилась в пытку. И ведь на службе всё было по-старому аж до тошноты: они вели себя так, словно ничего не произошло. Не было ни намёка, ни взгляда, ни малейшей загадочной улыбочки. Мустанг опять устраивал разнос и мозгоеблю стальному пиздюку, а Риза всё так же сухо и педантично подсовывала ему бумаги на ознакомление и подпись. И вот это-то дерьмо меня и сводило с ума больше всего, потому что я знал, что между ними есть кое-что ещё, а никто другой этого не замечал. Только один я. Вот он подаёт ей папку, полную всех мусорных отчётов от Стального, – обычное дело же, да? – только вот его пальцы коснулись её руки на секунду дольше, чем нужно. И я видел не просто случайное прикосновение к её запястью – я видел, как он тем вечером прижимал её бедро к матрасу. И не просто прижимал, а впивался пальцами, оставляя красные полосы на её белой коже Или вон она заколку на голове поправляет, пока о чём-то ласково переговаривается с младшим Элриком, – и взгляд у неё уходит чуть в сторону, туда, где он сидит. Её полковник. Её личный мустанг, которого она смогла приручить и оседлать… хотя, глядя на него сейчас, скорее уж он её оседлал, да так, что до сих пор под собой копыта не чует. Хуйня же. Пустяки. Никто этого не замечал. А я замечал. И меня от этого трясло. Буквально, как алкаша в долгом запое. Руки дрожали, а хрен стоял колом, как в тот самый вечер, не желая сдуваться. Нет, трясло меня не от злости. Скорее, от осознания открывшейся у меня проницательности, мгновенно превратившейся в проклятие. Я как будто всю жизнь был слеп, а потом вдруг прозрел и слишком близко посмотрел на их яркий огонь, случайно спалив себе сетчатку. Теперь я видел все их пошлые маленькие тайны, словно рентген, и зрелище было похлеще любой журнальной порнухи. Я молился, чтобы они сорвались. Чтобы сделали что-то очевидное и были замечены окружающими. Но нет. Нет... Они играли свои роли так безупречно, что мне челюсть сводило от напряжения, и я целыми днями сидел в кабинете и сжимал кулаки под столом, едва сдерживаясь, чтобы не заорать: «Да я же, блять, видел ваши долбанные лица, когда вы кончали!». А они всё так же делали вид, что между ними ничего нет, и что со мной – тем более. И так ещё, сука, убедительно играли, что я пару раз даже начинал сомневаться: а было ли у нас всё вообще? Может, я просто в том баре так тогда нажрался, что мне всё привиделось? Или мы просто пили чай с печеньками, а не еблись как кролики? Или я просто нафантазировал всё от одиночества, валяясь на своём диване в нашей с Бредой съёмной хате, пока сжимал в руке свой хер  в потёмках? И кончил тогда просто от тоски, а не от её криков чуть ли не в самое ухо? Я честно пытался держать себя в руках и быть всё тем же весёленьким балагуром-долбоёбом, который всех развлекает, снимая напряжение. Но меня так распирало, что я даже с трудом сдерживался, чтобы не хуйнуть свой стакан с чаем в стену, лишь бы они обратили на меня своё внимание. Лучше уж гнев, чем это ебанутое желание залезть при всех под стол и задушить своего непокорного удава. - Ну, со своими функциями я-то справляюсь, товарищ полковник, сами же видите, - спизданул я, когда он что-то у меня спросил про отчёт Стального, который так и не смог прочитать сам – Малой явно издевался над всеми нами и не только отвратительно писал, но и формулировки все использовал через жопу, – и мне пришлось переводить несколько фраз с нынешнего «новопидорского» на человеческий язык. Блять, да я сам-то с трудом понимал, что там написано – в голове-то крутились только её сиськи, прикрытые майкой. Никто из присутствующих в кабинете не понял подтекста, кроме, конечно же, их двоих. Мустанг на секунду заткнулся и глянул на меня так, что я чуть сигаретой не подавился. Риза кашлянула, прикрыв рот ладонью, и хрен поймёшь – то ли правда у неё в горле запершило, то ли она подавила смешок. Я всё же надеялся на второе: вдруг она засчитала мой подъёб. Может, ей нравилось, когда я так рисковал? Нравилось смотреть, как её ревнивый полковник готовится меня испепелить? Сам же я сидел и улыбался, как долбоёб, будто специально хотел, чтобы меня сожгли на месте без суда и следствия. Но полковник сдержался, в итоге проигнорировав меня. Я, блять, просто сходил с ума. А эти двое были великолепны в своей лжи. Они были непроницаемы. Ни одного очевидного лишнего взгляда, ни одного намёка на то, что его пальцы знают каждый изгиб её тела, а её губы знают вкус его кожи. Они были профессионалами высшего класса, и я ненавидел их за это. Ненавидел и хотел снова, прям до потери пульса. Мне реально было хуёво. Они воплотили мои сокровенные фантазии в реальность, а потом обосрали их и закинули обратно в мою же голову. Я теперь ночами не спал, дрожащими руками задрачивая свой несчастный стручок – иногда мой кот запрыгивал на кровать и, недовольно мурлыча, тыкался мордой в руку, требуя ласки, но я был не в состоянии отвлечься даже на него, и он злился, кусал меня за палец и спрыгивал, – потому что в ушах всё ещё стоял её сдавленный стон, когда он входил в неё, а мои пальцы всё ещё ласкали её крохотную горошинку. Я всё ещё чувствовал, как он её долбил, отчего весь матрас ходил ходуном, и отчаянно пытался повторить так же с собой. Всё это дерьмо было хуже любого похмелья, потому что похмелье обычно проходило, а эта хуйня, происходящая со мной, – нет. Пару раз ко мне в комнату вламывался злющий Бреда, которому я мешал спать своим одержимым онанизмом, и пытался задушить меня, шипя о том, какими были тонкими стены в нашей халупе, снятой по-дешёвке, и как я его заебал. - Опять ты дрочишь свой пиструн, долбоёб, что у меня стены трясутся! – рычал он, вжимая мою рожу в подушку. После того, как я кончил сразу после того, как он перекрыл мне кислород, Хайманс назвал меня ебанутым мазохистом и больше в комнату не залетал – теперь предпочитал пинать ногой по стене, если я начинал слишком шуметь во время дрочки. Однажды он даже проломил гипсокартонку, и теперь дыра была забита ватой, а арендодатель обещал вычесть этот кусок стены из нашего залога. После того раза я приполз домой только под утро, разбудив друга своей долбёжкой в дверь, потому что я где-то умудрился потерять ключи, пока бродил в ночи по городу занимаясь самобичеванием. Мои ботинки были в чьей-то блевотине, а в кармане нашлась лишь смятая пачка от сигарет. Я снова нализался в каком-то баре по пути, оставил там все свои купюры из кошелька – там оставалось лишь несколько сентов мелкими монетами, которые годились лишь для телефона, – и был практически невменяем, потому что помнил только как Хайс волок меня под холодный душ, швырнул на кафель и врубил ледяную воду, матерясь и бубня, что с утра нам нужно на службу и что Мустанг нас обоих придушит. Я тогда начал дико ржать, но так и не смог объяснить ему по какой причине мне стало так весело. Хохотал так заливисто, что Бреда начал думать, что я где-то умудрился накуриться. А я просто представил, как Мустанг придушит меня за деструктивное поведение, и от этой картины стало так сладко и тошно, что хоть вой. Да я даже уже и не помнил того, что я ему тогда наплёл, когда он начал допрашивать – мол, а объясни-ка мне, какого хуя ты в такое говнище, Жан? Вроде я особо-то и не пиздел, а сказал, что меня склеила какая-то семейная пара в баре, а потом мы по очереди отжарили дамочку, хотя дамочка изначально надеялась на игру в две дырки. Ну, почти правда же. Только недосказанная. И вот теперь дни сливались в долгое ожидание. Я мысленно жил, подобно морской свинке, в каком-то засраном аквариуме, который никто не соизволил помыть, и ловил через стеклянную стену чужие всплески феромонов, когда читал документы, сидел на совещаниях и пил кофе по утрам – кофе, кстати, теперь был горьким и безвкусным, как моя жизнь после них. А в голове крутилась только та ночь, и я всё ещё надеялся, что, может быть, они вновь решатся повторить и снова позовут меня, и пытался поймать момент, но всё было зря: меня тупо игнорировали, обращаясь лишь по рабочим вопросам, а потом опять уходили на свою привычную дистанцию. Риза стала вообще какой-то подчёркнуто вежливой, но всё равно её голос звучал отстранённо, а Мустанг так вообще перестал смотреть на меня – скорее, смотрел сквозь меня, будто я был пустым местом. И это было хуже откровенного презрения, потому что они меня тупо стирали из своей жизни, не давая даже шанса побыть углом в этой любовной линии. Бреда советовал выкинуть «свингернутых женатиков» из головы – наверное, пока я тут страдал, он уже даже найти мне новую пару для таких экспериментов, – перестать наконец дрочить на воспоминания о том вечере и пойти нормально потрахаться с кем-нибудь, но я не отшутился в привычной манере и вообще промолчал, уставившись в потолок, словно под побелкой была зашифрована разгадка моей ебаной одержимости. Потому что мне было не до шуток – хуёво было по-настоящему, до тошноты и до дрожи. Меня ломало, как какого-то алкаша в вытрезвителе после празднования дня рождения фюрера, только корёжило не тело, а душу, которую они, сука, умудрились вывернуть наизнанку, как карман штанов. И эта ломка была куда более жуткая, потому что никакой дозы, кроме них двоих, для меня теперь не существовало – они и были моим ядом и моим противоядием, как та самая грушевая самогонка Мустанга. Я хотел не просто потрахаться и хотел не просто трахнуть Ризу – это было бы слишком просто. Моё ёбаное желание было сложнее, чем химическая формула какого-нибудь яда. Я хотел, чтобы Мустанг в этот момент был рядом с нами, чтобы он разрешал. Чтобы сам позволил. Чтобы он видел, как я трогаю её, чтобы он доводил её вместе со мной до дрожи и криков, как в прошлый раз, и я чувствовал его дыхание рядом с собой – горячее, с примесью самогонки и злости на своей шее. Не хотел красть её у него. Хотел любить её вместе с ним, а не вместо него. Хотел, чтобы он взял меня в их мир, а не выталкивал из своего. Хотел делить её с ним, а не играть второстепенную роль, пока они играли вместе главную. Хотел быть не зрителем в их театре, а хотя бы суфлёром, шепчущим им на ухо похабные словечки. И Бреда, невольно наблюдая за моими муками – за моими ночными попытками успокоиться самообслуживанием и стеклянным взглядом за завтраком, когда я насильно запихивал в себя его подгоревшую овсянку, больше похожую на штукатурку, смешанную с пеплом, – сделал логичный вывод из происходящего: его лучший друг Хавок, с которым он когда-то ледяное пиво в сауне хуярил и которому доверял прикрывать свою спину, – окончательно и бесповоротно ебанулся. Серьёзно так ебанулся. Смирительной рубашки только не хватало, но мне казалось, что до неё тоже уже не далеко. - Брома нажрись и к психологу сходи, долбоёба кусок, - бурчал мне он, хрипя от злости, когда в очередной раз заставал меня за бесконечным задрачиванием в ночи, потому что кончить у меня так и не получалось – я настолько выматывал себя мыслями и фантазиями, доводя до изнеможения, что меня просто вырубало. Я даже мог отрубиться прямо с несчастным и одеревеневшим хером в руке, как дебил с заряженным ружьём. - Иди на хуй, Хайс, - огрызался я в ответ и, не глядя, запускал в его сторону подушкой или тапком, потому что так было куда проще, чем объяснять, почему же мне так больно. - Господи, какой же ты еблан! – шипел тот, съёбывая из моей комнаты и хлопая дверью так, что стены вздрагивали. – Окончательно крышу сорвало... унесло! А я и не спорил даже, потому что и сам это знал. Я и правда был ебланом. Однажды я подловил Ризу, когда она осталась одна в архиве, просматривая какие-то списки. Стояла гробовая тишина, пахло пыльными папками с кучей бесполезных бумаг и лёгким ароматом её духов – теми самыми, которыми пропахла их пустая квартира и которые стали для меня своего рода наркотиком. От этого запаха у меня сразу вставал, как по команде «смирно!». Её профиль чётко выделялся на фоне размытых полок. Светлые волосы как обычно были собраны заколкой, но я прекрасно помнил, как красиво они рассыпались по подушке, стоило заколку снять – только от одних этих мыслей сердце начало биться по-другому. Я не хотел подкрадываться к ней, как какой-то ебанутый маньяк, но всё равно моих шагов по плитке было практически не слышно. Как будто я стал призраком, навечно проклятым бродить вокруг неё. Призраком проклятого онаниста с мокрыми ладошками и каменным хреном. Я правда надеялся, что всё исправлю, когда скажу что-нибудь остроумное, вернув её в тот вечер, и она растает и позволит мне вернуться к ним в постель. В их жизнь. В их ёбаный рай, который для меня давно превратился в ад. - Старший лейтенант, - позвал я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком напряжённо, и добился совершенно обратного эффекта – мой голос теперь дрожал, выдавая меня с головой. Она обернулась. Не сразу. Сначала закончила читать строчку в документе, поставив мысленно точку, а потом взглянула на меня. И у неё был тот самый ровный и бесстрастный взгляд, который она обычно направляла на резвых курсантов или на бумаги о списанной амуниции. Она была занята работой, ей было не до меня. - Лейтенант Хавок? Что-то нужно? – её голос был таким спокойным, что от этого мне стало ещё хуже, чем было всё это время. Она всё ещё держала дистанцию и никак мне не помогала. Я потёр затылок и сглотнул, делая шаг ближе. - Я просто хотел… - слова царапали глотку, как будто я снова снега нажрался, как когда-то на спор, будучи школьником. Меня потом рвало мерзкой на вкус водой и колотило от холода, как какого-то эпилептика на тусовке в ночном клубе. Что я мог ей сказать? Сказать прямо, что у меня в башке уже двадцать одну ночь одно и то же крутится? Сказать, что я кончаю, не просто представляя её голое тело, как раньше, а именно тот момент, когда её пальцы сжали мою руку, а не собственные сиськи? Что я до сих пор чувствую её дыхание у самого уха и как её бедро дрожит под моей ладонью? Что мой стручок начал твердеть прямо сейчас, просто глядя на то, как она держит эту сраную папку? - Ну, поговорить хочу… Она склонила голову, медленно складывая бумаги стопкой, словно ставила между нами стену. Её губы едва дрогнули. - О работе, надеюсь? – она даже бровью не повела, и я скривился, потому что это «о работе» разъело меня изнутри. Лучше бы она просто «нет» сказала. Или лучше бы просто плюнула мне в лицо. - Да на хую я вертел работу! - сорвалось у меня и прозвучало слишком громко, и я поспешил сбавить тон. – Мы оба знаем, что не об этом. Я уставился на её горло. На то самое место под челюстью, где кожа была особенно нежной, и где у неё той ночью остался синяк от засоса Мустанга – он уже давно исчез, но я всё равно по-прежнему его видел. Сердце продолжало бешено стучать в груди от стыда и от одновременного нагрева внизу живота. Я хотел. До потери пульса хотел. Прямо сейчас. Оставить там же такой же засос от себя. Прикоснуться к этому месту языком. Или зубами. Чтобы оставить свой след поверх его, чтобы она хоть на секунду вспомнила, что я тоже был там. Или чтобы на моей шее появился точно такой же. Блять, да я был бы уже согласен на то, чтобы этот засос на моей шее оставил мне сам Мустанг – настолько был уже готов пасть, чтобы они обратили на меня внимание и позволили присоединиться к своей запретной любви! Чтобы он пометил меня, как свою собственность, наравне с ней. - Младший лейтенант, - сказала она тихо, но твёрдо, и у меня всё похолодело внутри, – давайте сделаем вид, что ничего не было. Сука, ну зачем так сразу резать по живому? - Сделаем вид? – я рассмеялся, но смех получился больше похожим на причитание. – Ты серьёзно, Хоукай? У меня, блять, каждую ночь перед глазами тот вечер. Я уже сам не знаю, сплю я или я опять с вами. Или, может, я уже сдох и попал в ад, где меня вечно будет преследовать твой запах, а? Хотелось закричать. Хотелось броситься на неё, но не для того, чтобы сделать больно, а чтобы напомнить, что я тоже живой человек. Хотелось обнять её и сказать, что я не просто игрушка для её сексуальной утехи и что мне больно. Мне правда больно! Глаза защипало от стыда и бессилия, и я отчаянно заморгал, сжимая кулаки. В горле встал ком – огромный такой, колючий, будто я ёжика сожрать пытался. - Почему вы вообще не думаете о том, что у меня тоже есть мозги? – выдавил я, но она промолчала. Ни слова не сказала, сука. Только уголок её губ снова дрогнул – то ли от жалости, то ли от раздражения и брезгливости, – и она просто повернулась и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сука… Сука-сука-сука-сука! Это ж надо было так жидко обосраться! Обосраться, упасть в это дерьмо и ещё умудрится им захлебнуться… Я со всей дури, с криком ярости и бессилия, заехал кулаком по металлическому стеллажу, и на меня свалилось несколько папок, хорошенько саданув по плечу. И ведь эту боль было куда проще понять, чем жар, охвативший грудь и сжигающий всё на своём пути. От боли хотя бы толк есть, от неё заорать можно, а от этой хуйни только гул в ушах, пустота и навязчивое желание себе же горло перегрызть, чтобы навсегда заткнуться. Чтобы этот цирк с конями в моей голове и штанах наконец прекратился. Это дерьмо ломало изнутри, перемалывая в пыль. Это было полным абсолютным и беспросветным пиздецом. Я хотел рвануть дальше. Не ждать их милости и приглашения, а вломиться к ним, устроить сцену и потребовать ответов. Чтобы они смотрели, как я разлагаюсь заживо по их вине! Серьёзно, если они не могут сами сказать, то я просто сам могу потребовать ответ. И пускай говорят. Пускай выгоняют. Пускай добивают, если уж начали меня убивать. Меня устроил бы любой исход – всё лучше этой подвешенности в собственном аду. Но вместо этого я лишь подобрал разбросанные папки и вернул их обратно на полку. Действовал на автомате, выполняя сраную рутину, пока мозги варились в собственном соку от ярости. Рука ныла от удара, но это была единственная боль, с которой я всё ещё мог договориться. Я вышел из архива в пустой коридор, и только где-то вдали слышались шаги и приглушённые голоса. Всё вокруг было живым, и только я один навсегда застрял в выгребной яме, сброшенный туда людьми, которых сам же по-убогому любил. Подходить к Мустангу было так же опасно, как сувать голову в пасть ко льву. Он мог послать меня нахуй или мог въебать промеж глаз, стоило бы мне только заикнуться о том, что я снова жажду вставить его женщине, да ещё и в его непосредственном присутствии, чтобы мозги из ушей потекли и наконец-то наступила благословенная пустота. Но только он мог закончить эту пытку. Только он, сраный кукловод, потому что у него всегда есть план. Я просто хотел, чтобы он поставил точку. Хоть какую-нибудь. Да даже если это будет пуля в башку – уже было насрать. Я был готов сдаться ему полностью, лишь бы всё закончилось. Лишь бы этот цирк уродов наконец закончился. Лишь бы они перестали жевать мои мозги, как котлету в столовой. - Полковник, - выдавил я, застыв возле его стола, когда все разбежались на обед – они звали меня с собой, но мне кусок в горло не лез уже который день, и Бреда всем говорил, что я траванулся кебабом из ларька. История выглядела пиздец какой натянутой, как жопа, натянутая на глобус, но я всё равно был благодарен Хаймансу за то, что никто не приставал с тупыми расспросами. - Я так больше не могу. - Что ты не можешь, младший лейтенант? – Мустанг медленно отложил ручку, закончив выводить на бумаге какую-то резолюцию, и посмотрел на меня ледяным взглядом. Совсем как мой отец, когда подловил меня с сигаретами в кармане. – Поясни, - спокойно сказал он. Вот, блять, обязательно заставлять меня говорить всё вслух? Заставлять выкладывать весь срам из головы ему на стол – вот это точно нужно? Выворачивать душу наизнанку, как карманы на допросе? - Я… - я сглотнул, чувствуя, как превращаюсь в тряпку. В мокрую такую, грязную, которой только-только полы протёрли, а потом кинули в угол сохнуть, и она там покрылась плесенью и начала потихоньку гнить. От меня, блять, уже даже пахло этим тлением. Стало так стыдно и мерзко, что на глаза навернулись предательские слёзы. Пришлось с силой сжать кулаки, лишь бы не разрыдаться тут, как последняя сучка. - Я не справляюсь, полковник. - С чем именно ты не справляешься, Хавок? – он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, словно собирался слушать ебучий доклад о ебучей погоде. – Со своими обязанностями? С дисциплиной? С головой? Я чувствовал, как вспыхнуло лицо, будто он уже щёлкнул пальцами. Сука, прекрасно ведь понимал, с чем я не справляюсь! Видел меня насквозь, но хотел унизить ещё больше, заставляя меня проговорить всё это вслух. Чтобы я всё по полочкам разложил, уничтожая самого себя. Чтобы я сам признался, что мой хрен управляет моими мозгами лучше, чем наш главнокомандующий страной. Как кот, играющий с пойманной мышью. Мне захотелось разорвать его. Или хотя бы в харю ему плюнуть. - Вы прекрасно знаете, - буркнул я, чувствуя себя уже совсем беспомощным. - Нет, не знаю, - полковник посмотрел куда-то за меня, и я, оглянувшись, увидел на пороге Хоукай с подносом, на котором было два стаканчика с кофе и пара круассанов из столовой. Блять... Вот только этого для полного счастья не хватало. Они собирались уединиться и спокойно перекусить, пока опустел кабинет и все остальные толкались в столовой, но я поднасрал, вломившись сюда со своим нытьём, и всё, как всегда, испортил. Местный клоун, портящий идиллию. - Хавок, я мысли читать не умею, - невозмутимо продолжил Мустанг. – Объясни. Всё, пиздец. Я сломался окончательно и бесповоротно, как тот дешманский штык-нож в моём первом бою, в котором мне бы выпустили кишки, если бы Хоукай не подстрелила ублюдка, сидя где-то наверху в своём гнезде. - Я… не справляюсь с воспоминаниями, - просипел я, ненавидя его всей душой за то, что Хоукай слышала всё это. - А, ну это не ко мне – это к психиатру тебе надо, - спокойно ответил он, чуть склонив голову. – Или в церковь сходи, может в тебя бесы какие вселились. Или увольняйся, если не можешь больше держать себя в руках, - он снова посмотрел на Ризу, решив сделать её соучастницей моей казни: – Есть что сказать по этому поводу, старший лейтенант? Она побледнела, и её губы сжались в тонкую линию. Посмотрела сначала на него, потом на меня, и я сглотнул, потому что в её взгляде было любопытство – то самое ёбаное любопытство, с которого всё и началось – мой личный ад, в котором я теперь варился в одиночку из-за её прихоти и его подкаблучности. Из-за того, что ей, блять, захотелось новых ощущений, а ему – её ублажить. Потому что именно оно и завело нас всех в этот тупик. Именно оно сейчас меня и добивало. И убивало все адекватные клетки моего мозга. - Младший лейтенант мешает работе, - тихо сказала она. – Он… невменяем. А вот это было уже больно! Как удар ниже пояса. Прямиком по яйцам. Очень больно, Хоукай, блять! Я был им совершенно не нужен. Только мешался. Как грязь на идеально начищенных сапогах. - Согласен, - кивнул Мустанг, уже откровенно развлекаясь. – И что же нам с ним делать? Отправить на принудительное лечение в дурку? Или оторвать ему яйца, чтобы не заёбывал? Он изводит себя, он изводит нас своими голодными взглядами, и явно чего-то хочет снова… Хочет снова залезть в наши штаны, а точнее – в твои, старлей. Да я был уже не прочь и в его забраться, лишь бы что-то получить. Я просто стоял и кивал, как долбоёб. Мне нечего было сказать. Меня полностью разоблачили, обнажили и пригвоздили к позорному столбу собственным стояком. - Закрой дверь, – небрежно бросил полковник, и пока Риза поворачивала ключ в замке, я почувствовал, как по спине скатилась капля пота. Она была ледяной и обжигающей одновременно. Как капля расплавленного свинца, скатившегося прямиком в жопу. - Ну? Нам стоит дать ему то, чего он так хочет? Чтобы он наконец заткнулся и перестал позориться? Сердце заколотилось с такой силой, что я слышал его стук в висках. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, им невозможно было дышать. Я поднял на Мустанга глаза и увидел в них то же самое, что и у Ризы – он смотрел с таким холодным любопытством, будто я был подопытной крысой в лаборатории, а он учёным, решающим, на каком уровне напряжения дать ток, чтобы я не подох сразу. Чтобы понаблюдать, как я дёргаюсь в конвульсиях. Как бьюсь в оргазме, смешанном с предсмертными хрипами. Я ненавидел его в тот момент. Ненавидел за спокойствие, за то, что он всё понимал, за то, что держал под контролем, выворачивая меня наизнанку. Ненавидел её, потому что она молчала и отводила глаза. Ненавидел самого себя больше всего на свете, потому что стоял тут как дебил, которого сразу прочитали как раскрытую книгу – книгу под названием «Записки еблана с большим членом и пустой башкой». В итоге я просто напросто сорвался, сил моих больше не было  держаться. - Да пошёл ты на хуй, шеф! – выдохнул я, чувствуя странное облегчение, разливающееся по венам. О да, блять, я хотел выговориться, и я в открытую слал его, даже не задумываясь о последствиях. Я чувствовал себя псиной, сорвавшейся с цепи, и жаждал укусить его как можно больнее, чтобы он тоже почувствовал всю мою боль. Чтобы впиться зубами ему в плоть, чтобы он корчился в агонии, как все эти три недели корчился я сам, чтобы его холодная кровь брызнула мне в лицо и хоть на секундочку смысла весь этот позор. И что он сделает? Уволит меня? Да пожалуйста, блять! У меня всё равно больше нет сил находиться рядом с ними, если они продолжают играть в такие ебанутые игры, где я то пушечное мясо, то живая игрушка. Тотальный игнор? Да иди на хуй! Я всё равно выведу его на эмоции, хочет он того или нет. Ударит? Да ради бога. Только я отвечу мгновенно. Каким бы невъебенным бойцом он не был, ближний бой без своей алхимии против меня – трезвого и злого – он не вытянет: даже если мы в одной весовой категории, то разница в росте всё равно сделает своё дело. Я бы просто вмял его физиономию в этот сраный стол, за котором они собирались есть свои круассаны, а Стальной босс бы потом мне на губупередачки таскал и восторгался мной. - Да ты же сам этого хочешь, только не можешь признаться! Наверняка тебе тоже снилось, как я трогал её, когда ты просто стоял и смотрел, как сраный куколд? И тебе это нравилось – я видел тогда твой ёбаный стояк! Риза замерла, прикрыв рот рукой, и её лицо залилось густым румянцем – словно её по щекам отшлёпали, а не словами отхлестали. Я снова, сам того не желая, причинял ей боль, таща её за собой обратно в грязь, в которой мы так сладко извалялись втроём. А вот Мустанг… Мустанг, блять, даже не двинулся. Только медленно, с преувеличенным спокойствием, отвёл взгляд, словно я был не человеком, а куском дерьма. И я слишком поздно осознал, что перешёл ту самую невидимую черту, которую всё же переходить не следовало, потому что там начиналась его территория – а на его территории были только его правила и его огонь. Он поднял из-за стола и нацепил перчатку. Мне стало холодно и жарко одновременно, как при лихорадке. Я прекрасно знал, что сейчас будет, но всё равно не отводил глаза. Упивался этим моментом, как последний мазохист. Сейчас он меня спалит, и всё это кончится. Или начнётся по-настоящему. - Хавок, я не намерен выслушивать твои проекции, - его голос стал таким безжизненным, что мне от этого стало по-настоящему жутко, но отступать было уже некуда, и я продолжил нарываться, усмехаясь: - Да признайся уже, что ты такой же, как и я! Ты сдерживаешься только потому, что боишься, что она увидит, что ты тоже… …бисексуален. …просто латентный пидор, который боится прикосновений другого мужика, потому что может сорваться. Я хотел сказать что-то из этого, но тупо не успел договорить, потому что раздался тихий хлопок, и я просто поперхнулся словами и собственным наглым ебланизмом. И воздух, которого мне уже так не хватало… исчез. Его просто, блять, не стало, словно кто-то выдернул вилку из розетки, отключив мне жизнеобеспечение. Грудь сдавило стальными тисками, словно мне кулаком в солнышко прилетело, и лёгкие как будто мигом схлопнулись, превратившись в два смятых бумажных пакета. Я судорожно открыл рот, отчаянно пытаясь вдохнуть, но нихрена не получалось, кроме беззвучного хрипа, похожего на скрип ржавой двери. Стало холодно, словно температура в кабинете рухнула до минуса, и меня начало неконтролируемо трясти. Я начал тонуть, паника начала превращаться в ужас, и я выгнулся, хватая воздух ртом, как рыба на берегу – как та самая форель, которую я когда-то в юности поймал и просто бросил на траву, и она билась и забавно так хлопала ртом о землю, а мы с пацанами шутили про то, что её можно трахнуть. А теперь я сам был на её месте. Мустанг подошёл ближе, но я уже почти ничего не видел, потому что мир плыл, превращаясь в чёрно-белые разводы. Я чувствовал только его запах – терпкий, дорогой одеколон, который почему-то сейчас начал вызывать рвотные позывы. Он не ударил меня. Он голос не повысил. Он даже не нахмурился. Он просто… остановил меня. Лишил кислорода, перекрыв его мне своими алхимическими фокусами. - Остынь, Хавок, - сказал он тихо, подхватывая меня, когда я начал проваливаться в безвоздушную темноту, видя только красные блики перед глазами – я ещё успел увидеть побледневшую как мел Ризу, – и не дал моей бренной тушке грубо шлёпнуться на пол. Подхватил, как дорогую, но уже надоевшую игрушку, которую пока решили не ломать окончательно. И в этом и заключался весь ужас и вся извращённая притягательность, которую я испытывал к нему – он был моим палачом, перекрывшим кислород, и моим единственным спасителем, не давшим разбиться насмерть. Я, блять, уже даже не знал, чего больше хотел – чтобы он меня окончательно задушил и уничтожил, или чтобы никогда не отпускал… И хрен знает, сколько я пробыл в отключке, но сознание возвращалось ко мне обрывками, нехотя так, будто мой разум и сам был не рад тому, к кому он возвращался. Первым пришло ощущение холода искусственной кожи под щекой – меня успели уложить на диван, видимо, чтобы я не валялся на линолеуме, мешая ходить. Меня не бросили в углу, как мусор, а аккуратно устроили, пока я был в отрубе. Я был проблемой, которую нужно было решать, но они не хотели, чтобы я портил вид кабинета, и переложили – этакая забота, блять. Потом сквозь шум в ушах я начал слышать их голоса. Сначала как далёкий гул, а потом появилась чёткость, будто кто-то настраивал приёмник на моей загибающейся частоте. - …больше так не может, - тихо говорил Мустанг. – Ты просто посмотри на него – у него уже кукуха отплыла. - Он взрослый человек, - отозвалась Хоукай, и её голос был ещё тише, что я едва расслышал. – Он сам это выбрал. Мне захотелось заржать. Выбрал, блять! Да ничего я не выбирал, в тот раз я был почти в говнище, и это они сделали выбор за меня сами, утащив тогда из бара. И в итоге я упал в яму, которую они же и выкопали, украсив своими голыми телами, а теперь они, одевшись, стояли на краю и решали, то ли меня засыпать землёй, то ли бросить верёвку, чтобы позабавиться, наблюдая, как я буду цепляться, исцарапав в кровь пальцы. Как бульдог, который вцепился в эту верёвку и не может разжать челюсти, даже понимая, что она ведёт прямиком в ад. - Да ничего он не выбирал, Риза, – полковник, как всегда, попал в самую суть. – Он такой же солдат, как и мы – одного поля ягоды. Все мы проёбываемся, когда остаёмся наедине со своим дерьмом. Я приоткрыл глаза, действительно обнаружив себя на диване. Дверь была всё ещё закрытой, в кабинете всё ещё пахло кофе из их стаканов. Они стояли у окна, спиной ко мне, но я всё равно видел их отражение в стекле: он был прямым и собранным – перчатку уже снял и спрятал, – а она стояла рядом со скрещёнными руками на груди, словно защищаясь и отгораживаясь от последствий нашего общего греха. - И что ты предлагаешь? – напряжённо спросила она. – Хочешь, чтобы он продолжил разлагаться в одиночестве, пока не натворит чего-нибудь необратимого? Ты же сам видел его глаза, – мы его сломали! Вот именно, блять! Не я сломался сам по себе. Это была совместная работа. - Пожалуй, нужно закончить то, что начали, - нехотя ответил он, почесав затылок. – Довести до конца. Чтобы ему больше не к чему было стремиться. Чтобы он пресытился и отъебался. Наивный. Он думал, что можно пресытиться водой, если умираешь от жажды в пустыне. Ни он, ни она не понимали, что для меня они оба были не просто удовольствием или болью. Они были кислородом, которого как раз и не было. Он, блять, самолично его и перекрыл. - Это жестоко, Рой, - Риза шумно выдохнула, но я уже слышал, как она была готова капитулировать. Интересно, а он её в постели так же алхимией душит, перекрывая поток воздуха, пока она не начнёт биться в экстазе от гипоксии? Или он для неё делает исключение и душит по-старинке руками, чувствуя под пальцами трепет её сонной артерии? И она при этом смотрит на него не с ужасом, а с обожанием, потому что он так свою любовь выражает? - Да нет, это даже милосердно, - отозвался тот. И тут его отражение в стекле поймало мой взгляд. Чёрные холодные глаза встретились с моими: он знал, что я уже в сознании, и видел, что я слышу каждое слово. И позволял мне это слышать. Я пошевелился, сделав вид, что только что пришёл в себя. Стон, сорвавшийся с моих губ, был наполовину наигранным, наполовину искренним, потому что у меня всё ещё болело в груди, будто мне не воздух перекрыли, а вырвали лёгкие через глотку и сунули помятыми обратно. В горле стоял ком от предвкушения, потому что я осознал к чему всё шло. Они сломались. Я их сломал. Это не я был слабым и потерявшим берега ублюдком, оскорбляющим ради привлечения внимания. Это их безупречный фасад уже начал давать трещину. Моё нытьё, моя боль и моё сумасшествие стали проблемой, которую они были вынуждены решать, потому что я вломился в идеальный мир не как проситель, а как разрушитель –ёбаный варвар с топором наперевес. И теперь они были вынуждены услышать меня – возьмите меня с собой в ваш ад, в ваш рай, блять, да куда угодно. Они обернулись. Мустанг бросил на меня оценивающий взгляд. В глазах Ризы же были какие-то смешанные чувства, которые я не смог расшифровать – там была и жалость, и вина, и отголоски того самого любопытства, что заставило её тогда в баре выбрать меня, а не первого попавшегося мужика. - Вставай, Хавок, - приказал полковник ровным голосом, и я поднялся, с трудом координируя движения, как марионетка на разболтанных нитках. Как та кукла, которую я в детстве нашёл на свалке – одна рука отвалилась, но я всё равно таскал её за собой какое-то время. Китель на мне был расстёгнут, рубашка вылезла из-за пояса – видимо, я какое-то время не горел желанием дышать сам после подобного трюка, и им пришлось освободить мне грудь от одежды. Внутри всё горело, и я чувствовал себя вывернутым наизнанку, хотя сомневался, что успел пережить клиническую смерть – Мустанг был не настолько монстром, чтобы позволить мне задохнуться окончательно – своим трюком он, скорее, меня просто попытался припугнуть. Я всё просрал, унизившись до состояния трясущейся твари, но всё равно заставил их признать моё существование. Они смотрели на меня. Они видели меня. И теперь им придётся либо прикончить меня, либо принять к себе и начать делить между собой. Меня устраивал любой вариант, потому что мой кошмар наконец подходил к развязке. Любой исход был бы точкой, потому что я уже устал от многоточий. Мустанг смотрел на меня ещё несколько секунд, и я заметил раздражение в его глазах. Но он не злился, скорее просто был уставшим и недовольным. - Вали домой, мамлей, - продолжил он. – Отлежись. Чтобы больше «внезапно» сознание по кабинетам не терял. Ты выглядишь хуже покойника, - и полковник вернулся к своему столу, отсекая меня, как ненужную деталь. Но прежде чем я успел сделать шаг к двери и открыть её, он, не глядя, бросил: - И будь готов к сегодняшнему вечеру. Не опаздывай. Сказано это было тихо, но для меня прозвучало оглушительным колокольным звоном и салютом из всех орудий, вещающим о моей безоговорочной победе. Он сказал это. Вслух сказал. При Ризе. Он подтвердил. Капитулировал. Я ликовал. Я был готов вилять хвостом и лизать его сапоги, пытаясь передать всю свою собачью благодарность и пёсью преданность, но Мустанг уже углубился в бумаги, вновь сделав вид, что меня не существует. - Бреда! – его голос уже прозвучал громче. – Проводи лейтенанта Хавока до дома – у него, видимо, пищевое отравление. И следи, чтобы он не потерялся по дороге. И Хайманс, появившийся в дверях как по взмаху волшебной палочки, лишь мрачно хмыкнул. Он бросил на меня быстрый оценивающий взгляд – опять ты влип в какое-то говно, придурок, – и кивнул: - Так точно, полковник. Путь до выхода за ворота штаба был похож на шествие по трескающемуся льду. Я боялся споткнуться, боялся, что моё ликование вырвется наружу ухмылкой или дрожью в руках. Я чувствовал себя тайным агентом, наконец-то получившим пароль от охраняемой тайны, в то время как все остальные слепо бродили в тумане нормальной жизни. Они все думали о сводках и приказах, а я – о том, как её спина выгнется сегодня между нами. Машина Бреды как всегда воняла бензином, и именно тут я позволил себе закурить, затягиваясь так глубоко, что даже стало дурно от смеси ароматов и пережитой гипоксии – голова закружилась, и меня затошнило. Хайс завёл мотор и вырулил со стоянки, и мы ехали какое-то время в гнетущей тишине, нарушаемой только урчанием двигателя. Я таращился в запотевшее окно, видя не улицы, а её глаза, его руки, сплетение их тел в полумраке той самой квартиры… и моё тело, втиснутое между ними, последним куском пазла. - Что, - внезапно нарушил молчание Бреда со стальными нотками в голосе, - согласились на вторую встречу эти твои женатики? Сердце опустилось куда-то в желудок, а потом подпрыгнуло в горло, застряв там болезненным комком. Я резко повернулся к нему. Он не смотрел на дорогу – его тяжёлый взгляд был прикован ко мне, словно я был интереснее, чем весь этот унылый город. - Чего? – выдавил я, чувствуя, как голос снова предательски задрожал. – С чего ты взял? - Не валяй дурака, Жан, - фыркнул он и наконец перевёл взгляд на дорогу. – Я не долбоёб, в отличие от некоторых. Умею, блять, два плюс два сложить. - Какие ещё два плюс два? – я хотел огрызнуться, но прозвучало как-то жалко, как писк пойманной мыши. - Резкий, блять, игнор со стороны Мустанга, - начал он, перечисляя по пальцам руки, лежавшей на руле. – А ты на него смотришь, как сука на кусок мяса, который ей бросили, но он не долетел и лежит на виду, но недосягаем. Потом ты внезапно «травишься» и теряешь сознание прямо у него в кабинете, где только он и Хоукай. И лицо у тебя сейчас такое, – он бросил на меня очередной колючий взгляд, – будто ты в штаны себе медалей за отвагу наложил. Ну, и что я, по-твоему, блять, должен сложить? Что, кроме того, что вы все там ебётесь, как кролики в состоянии аффекта? Вся моя эйфория испарилась, сменившись леденящим ужасом, грызущим мои внутренности. Он всё знал. Он всё понял. Блять, ну а чего ещё было ожидать от лучшего выпускника Академии в год нашего курса? Он всегда был на три шага впереди, как чёртов хамелеон, прячущий острый ум за маской простоватого солдафона. - Бреда… - начал я, даже не зная, что сказать, и сорвался на шёпот, похожим на предсмертный хрип. И что мне делать? Отрицать? Умолять никому не говорить? Всё было бы бесполезно. Он видел меня насквозь, видел все те пошлые фантазии, что копошились у меня в черепушке. - Расслабься, тупица, никуда я не донесу, - он брезгливо поморщился. – Вы там все трое по уши в говне, и мне, знаешь ли, в вашей ебучей клоаке плескаться неохота – мне и своего дерьма хватает. Но, блять, Жан, - он посмотрел на меня с редкой для него серьёзностью, - ты хоть на секунду подумал своим ебланским мозгом, что будет, если это поймёт кто-то кроме меня? Я молчал, сжавшись в комок, чувствуя, как страх и стыд сковывают меня по рукам и ногам. Я снова был пиздюком, пойманным на месте преступления, как тогда, когда мой батя узнал, что я начал курить. - Если это поймёт кто-то ещё? - он практически шипел, сжимая руль так сильно, что костяшки побелели. – Какой-нибудь важный хуй бумажный или бдительный ублюдок из контрразведки? Или просто кто-то из наших, у кого глаза на месте, а не в жопе, как у тебя? Вас же всех, блять, ждёт трибунал! За разложение армейской дисциплины, блять! За нарушение субординации! За ебанутые групповухи между начальником и подчинёнными! И знаешь, блять, что самое весёлое в этой истории? Что самое ироничное? Он резко притормозил на светофоре – шины завизжали от такой внезапной остановки, – и повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо было перекошено от ярости, которую я раньше видел только на врагах. - Мустанг – Огненный Алхимик, блять! Он останется героем, пусть и с пятном на репутации, и у него есть связи, заслуги и счета в банках, блять! Он, скорее всего, вытащит из той мясорубки, которая начнётся, Хоукай, потому что она – образец настоящего солдафона, и её, вероятно, спишут, как жертву его развратных домогательств. Может, он и тебя как-то вытащит, как мелкую сошку, которую он же и развратил. Но себя-то он не вытащит, Жан, блять! Его прижмут и выебут по самой полной программе. Лишат всего – звания, положения, исследований! Он – Огненный, сука, Алхимик – сгорит на этом костре дотла, чтобы вас, двух долбоёбов, спасти от полного уничтожения. Ты этого хочешь? Этого ты добивался, входя к нему в кабинет со своими похотливыми глазёнками и дрожащими ручонками? Я молчал, не в силах даже пошевелиться. Его слова вбивали в меня гвозди ужаса. Я даже видел это, словно наяву: видел, как Мустанг, лишённый всего, стоит перед трибуналом, а мы с Ризой – всего лишь свидетели, которых он прикрыл ценой своей жопы. И в его глазах даже не раскаяние и не гнев, а та самая ледяная пустота, которую я уже увидел сегодня, когда он лишал меня воздуха. Он бы просто смотрел в пустоту, принимая приговор неизбежной платой за наш общий грех. - Он… он всё контролирует, - слабо выдохнул я, пытаясь убедить больше себя, чем его. – Он же всегда всё просчитывает. - Да нихуя он не контролирует! – рявкнул Бреда, и от его крика даже задрожали стёкла в машине. – Он играет с огнём, зажжённым в пороховом погребе! И ты, долбоёб, несёшь ему в руках ещё одну свечу, танцуя от восторга! Очнись, пока вы не спалили всё к хуям собачьим! Он резко тронулся с места, когда загорелся зелёный, и мы ехали остаток пути в оглушительной тишине. Моё минутное торжество было растоптано и размазано в грязи трезвым и циничным анализом моего единственного друга. И самое страшное было то, что он был прав. Абсолютно, блять, прав. На все сто процентов. Я рисковал не просто своим место и своей никчёмной репутацией. Я рисковал им – тем, ради чьего внимания и прикосновения был готов на всё. И эта цена внезапно оказалась неподъёмной, но только дверь обратно в серую безопасную жизнь без них уже захлопнулась. Я вжался в сиденье, чувствуя, как меня разрывает на части. Моё желание сжимало низ живота тугой пружиной, заставляя кровь пульсировать в висках и в паху. Оно было жаром, льющимся по венам раскалённой лавой, и ледяными мурашками, бегущими по коже при одном лишь воспоминании о запахе её духов, смешанном с запахом его кожи. И я не просто хотел «снова». Я жаждал повторения. Я хотел сгореть. И чтобы они сгорели вместе со мной, и чтобы наше пепелище смешалось в одно – её волосы, его прах, мои кости… Как опиумный наркоман жаждет дозы, зная, что она его убьёт, но не в силах сопротивляться химии собственного мозга. У меня просто не было сил сопротивляться этому коктейлю из адреналина, тестостерона и чистого безумия. Я хотел снова оказаться в той квартире, хотел быть зажатым между ними, хотел видеть ревность в его глазах, когда он смотрит, как я касаюсь её, хотел слышать её сдавленные стоны, зная, что она получает удовольствие не только от него, но и от меня. Бреда думал, что я совсем тупой баран и не понимал рисков, но я понимал их слишком хорошо, как сапёр понимает мину – один, блять, неверный шаг, и тебя разорвёт на куски. И от этого становилось только хуже, потому что это только подливало масла в огонь. Каждый взгляд, каждое прикосновение и каждый стон теперь у меня будут ассоциироваться только с «это запрещено, за это могут уничтожить, это в последний раз»… И это делало желание в тысячу раз слаще и невыносимее – слаще, чем её губы, и невыносимее, чем его взгляд. Я прикрыл глаза, пытаясь заглушить этот хаос в голове, и увидел его руку в перчатке. Та самая рука, что могла обратить в пепел одним щелчком, через несколько часов могла лежать на моей груди, пригвождая к постели, или на её бедре, заставляя её выгибаться, или… Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Я ненавидел его за эту абсолютную власть надо мной. Я обожал его за эту власть, как религиозный фанатик, обожающий своего идола, требующего кровавых жертв. Машина остановилась около нашего дома, и Бреда выключил зажигание. - Дошло, наконец, блять? – хрипло спросил он, и я кивнул, не в силах ничего ответить. Всё дошло, но только теперь ужас и желание сцепились во мне мёртвой хваткой, разрывая душу, как стая голодных шавок. - Спасибо, Хайс, - просипел я, открывая дверь, и это было всё, что я мог сейчас из себя выдавить. - Пиздуй давай, - буркнул Бреда беззлобно, глядя прямо перед собой. – Только, слышишь… будь хоть немного осторожнее, долбоёб. Хотя бы попытайся, а? Я выполз из машины и пошёл к подъезду, выкидывая тлеющий бычок в урну. Ноги были ватными и подкашивались, и я с трудом добрался до квартиры, цепляясь за стены, как пьяный за фонарные столбы, только вместо водяры во мне бушевала ебучая мысль о них. Не разуваясь, прошёл в свою комнату и закрыл дверь.