Пёс да лис

Тишина. Воздух в квартире стоял тяжёлый и пыльный, словно кто-то выдохнул и больше не вдохнул. На пороге меня встретил только кот, лениво потягивающийся на заваленном хламом стуле. Он равнодушно посмотрел на меня своими глазёнками, словно видя меня насквозь, и продолжил вылизывать лапу. Ему было абсолютно поебать на мой внутренний разлад. Я упал на кровать и застонал, зарывшись лицом в подушку. Руки уже сами по привычке потянулись вниз, чтобы расстегнуть ремень и высвободить дебильный, стоящий колом член, который сводил меня с ума и причинял почти физическую боль. Думать больше было невозможно. Я грубо сжал себя в кулаке, закрыв глаза – и в голове снова вспыхнула она. Её шея, изгибающаяся под нашими губами и пальцами. Я помнил, как прикоснулся к ней языком, чувствуя пульс под тонкой кожей, и она издала сдавленный, задыхающийся стон, который теперь стоял у меня в ушах каждую ночь. И я не был там один. Его дыхание сливалось с моим, становясь единым целым. Он стоял сзади, наблюдая, и его молчаливое присутствие возбуждало ещё больше. Рука двигалась всё быстрее, пальцы скользили по всей длине, сжимая всё грубее. Я терял границы, растворяясь в отчаянной попытке самоудовлетвориться, заранее зная, что этого мне будет мало. Теперь всегда было мало. И я ненавидел себя за эту слабость, но уже принадлежал им – полностью и без остатка, как псина, которая знает, что её снова пнут, но всё равно ковыляет к хозяевам. Даже если они делали вид, что ничего между нами не было. Всё равно мы были уже заочно приговорены. Все трое. Мы были в одной лодке. Мы тонули вместе. Но, чёрт возьми, они того стоили. Они того стояли, блять! Даже если это будет стоить мне всего. Даже если за всё придётся заплатить только ему. Спазм скрутил низ живота, и я кончил быстро, почти без удовольствия, со сдавленным стоном. Разрядка длилась несколько секунд, я сбрызнул себе на живот, и мир сразу стал холодным и тусклым. Я лежал, тяжело дыша и чувствуя, как сперма растекается по коже, и тупо таращился в потолок, пытаясь разглядеть в потолочной плитке ответ на вопрос – какого, сука, хуя я так живу. Маниакально слушал, как тикали часы над дверью. Считал минуты до вечера. До того момента, когда должен буду прийти к ним. В итоге поднялся и побрёл в душ, чувствуя себя совсем разбитым. Холодная вода обожгла кожу, но всё равно не смогла смыть ненависть к себе. Она была глубоко под кожей. Разливалась в крови. Я кое-как вытерся, натянул растянутые тренировочные штаны и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале – осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами и пустой взгляд, который в то же время был лихорадочным. Я был готов. Не в смысле, что был чист и опрятен – я был готов морально. Я выжидал. Как крадущийся тигр. Как затаившийся дракон. Как голодный шакал у чужого стола. А часы точно издевались, потому что стрелки ползли пьяной улиткой. Я успел перемыть всю посуду, которая и так была чистой. Кот, привлечённый шумом, крутился под ногами; я едва не наступил на него, а он в ответ зашипел и юркнул под диван, сверля меня оттуда недовольным взглядом. Потом я перекладывал вещи в шкафу, бесцельно перебрасывая старые футболки с полки на полку. Потом снова вернулся к раковине, решив в этот раз прополоскать тарелки кипятком, намеренно обжигая себе пальцы, чтобы хоть как-то отвлечься от самобичевания. Пробовал читать вчерашнюю газету, но ничего не вышло, потому что буквы сливались в кашу, в которой видел только её смущённую улыбку и его холодные глаза. Бесцельно бродил по квартире по маршруту: коридор – ванная – кухня – комната – и снова обратно, по замкнутому кругу. И всё равно каждая минута была похожа на ту самую, когда Мустанг перекрыл мне кислород – удушающей и невыносимой. Я курил одну сигарету за другой, пока в пачке не осталась последняя, и стряхивал пепел прямо на пол, не в силах дойти до пепельницы, но каждая затяжка лишь добавляла тупой тяжести в голову и горечи на языке. Даже пытался считать время между вдохом дыма и выдохом, пытаясь силой мысли ускорить ход времени, но нихуя не помогло. Ровно в восемь я уже стоял у того самого дома. Просто стоял пару минут, глядя на облупившуюся краску на входной двери, вспоминая, как курил здесь в прошлый раз, когда моя жизнь покатилась по наклонной в сторону пизды – не просто покатилась, а полетела вниз с обрыва с восторженным воплем. Сердце колотилось так, словно я только что пробежал километр при полной выкладке, а не прокатился на автобусе через половину города. В конце концов, всё же толкнул дверь и оказался в прохладном подъезде, пропахшем старой штукатуркой и затхлой мочой. И вот тут-то меня осенило. Я помнил, как полковник впечатал меня в стену где-то здесь, и как я чуть не обоссался от одного его взгляда. Помнил, как поднимался за ним на трясущихся ногах, но совершенно не помнил, какой был этаж. В голове была абсолютная пустота. Вот это был конкретный проёб. Эпический – проёб вселенского масштаба, я бы сказал. Я рванул вверх по ступенькам на второй этаж, в надежде вспомнить дверь, успев споткнуться несколько раз, и меня встретили две одинаково безликие двери без номеров, созданные нарочно, чтобы свести меня с ума. Приложил ухо к первой, но там была тишина. Со второй доносился приглушённый хрип радиопостановки и детский смех. Третий? Но там была та же хуйня с дверями-близнецами без какого-либо намёка. Я застыл посреди лестничной площадки, чувствуя, как пот стекает по виску. Мозги вообще не давали никакой зацепки, в памяти всплывали только события, произошедшие уже после того, как я переступил порог их квартиры: её губы, его руки, их тела, но не ёбаный номер квартиры! Блять… Сука, сука, сука, сука! Я метнулся обратно на второй этаж, потом снова на третий. Блять, если опоздаю, то меня пошлют на хуй и даже дверь не откроют. Всё будет кончено. Я застонал, сжав руки в кулаки. Соберись, долбоёб! Включи, наконец, голову. Подумай. Но какое, блять, «подумай», когда мозги залиты только адреналином и похотью? Я подошёл к левой двери на третьем этаже и, не дав себе даже времени передумать, постучал костяшками пальцев. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всему подъезду. Какое-то время было тихо, и я слышал только своё прерывистое дыхание и гул в ушах, уже начиная думать, что всё кончено. А потом щёлкнул замок и дверь медленно приоткрылась. Она стояла в белой блузке с коротким рукавом и чуть расстёгнутым воротом. Длинная тёмная юбка мягко обтягивала бёдра. Волосы спадали на плечи. Та самая, которую я видел тогда в баре и только здесь. Та самая, что стоила мне трёх недель возможности дрочить нормально и без чувства вины. Мне стало труднее дышать, я уставился на её оголённую шею. На ту самую точку под челюстью, где после того вечера у неё остался синяк, который теперь видеть мог только я один и который я мысленно целовал каждую ночь, пока он не исчез, оставив после себя только ебучую одержимость. - Проходи, - пригласила Риза, отступив вглубь прихожей и пропуская меня за порог, и я в очередной раз почувствовал себя полнейшим идиотом. Она тихо закрыла дверь, и моя добровольная ловушка, которой я так отчаянно жаждал, наконец захлопнулась. Она пошла на кухню, и я поплёлся за ней, как собачка на привязи. Мустанг сидел за столом и на меня даже не взглянул – ну конечно, низкий стакан с золотистым виски-то, который он медленно вертел в своих пальцах, был куда интереснее, чем подчинённый-дурачок, приползший за своей порцией унижения. Он тоже уже успел переодеться, и воротник его тёмной рубашки тоже был расстёгнут – куда откровеннее, чем у Ризы, потому что я видел его ключицы, – а рукава были небрежно закатаны до локтей. Они оба выглядели… такими домашними. Такими расслабленными в этой обстановке. Картина идеальной пары, в которую я врывался грязным пятном на это безупречное полотно. - Поздравляю, Хавок, ты нас нашёл-таки, - ровным голосом произнёс он, не поднимая глаз – его взгляд был прикован к игре света в стакане. Кубики льда тихо звякнули, стукнувшись друг о друга, и этот звук показался мне зловещим. – Героический подвиг в том твоём состоянии – запомнить этаж. Я стоял посреди кухни столбом, не зная, куда себя деть. Я, как настоящая деревенщина, в своих растянутых трениках и потной майке сюда не вписывался. Я был лишним, как третье колесо у телеги, которое всё хотели снять и выбросить в кювет. Риза замерла около окна, облокотившись на подоконник и скрестив руки на груди. Её взгляд был направлен в окно, и она явно была напряжена. - Садись, - Мустанг наконец поднял на меня взгляд, и в глазах у него была скучающая насмешка. Хищник был сыт и просто наблюдал за трепыханием добычи, уже не испытывая азарта – так, лёгкую антипатию к её навязчивому трепетанию. - Я… - я плюхнулся на табуретку напротив, сжав колени, чтобы они не выдали дрожь. Я ждал чего-то другого. Тупица. Я-то надеялся, что они будут уже в спальне, и мы потонем в страсти, а вместо этого получил кухню и очередную процедуру по моему унижению – похоже, это и была для меня единственная доступная форма близости с ними. - Молчи, - перебил он, даже не повысив голоса, и отхлебнул виски. Я невольно задержал взгляд на его дёрнувшемся кадыке. Так пьют не ради удовольствия – так пьют, чтобы не взорваться и удержать себя. – Ты уже всё сказал своей истерикой в кабинете. Своими голодными взглядами. Своим добровольным унижением, - полковник медленно провёл указательным пальцем по влажному краю бокала. – Ты так хотел обратно в эту квартиру? Ну вот, ты здесь. И как? Ты доволен, Хавок? Я не смог ответить и просто смотрел, как янтарная жидкость дрожит, отражая свет лампы. Он снова меня унижал, тыкая носом в самые постыдные места, как щенка. Не просто принимал мою капитуляцию – он её констатировал и наслаждался. - Рой, - тихо позвала Риза, чуть сдвинувшись, словно пытаясь его остановить. - А что не так, старший лейтенант? – он повернулся к ней, и голос мгновенно стал звонче, как обычно бывал при разговоре с нахальным пиздюком Элриком, когда тот доводил его до бешенства. Но Хоукай-то не Стальной, чего он так на неё?.. - Он хочет быть частью нашей жизни, а теперь сидит и трясётся, как осиновый лист. Ждёт, когда мы решим его судьбу. Ты любишь собак, Риза? Ты хотела бы завести себе послушного пёсика, который будет вилять хвостом и ловить каждый твой взгляд? – Мустанг снова перевёл взгляд на меня, скривившись в усмешке, и поднялся, подходя ближе ко мне. Стакан он подвинул ближе ко мне, и виски пахло резким дубом и чем-то сладким, почти что горелым – я чувствовал этот запах, будто его губы были у самого уха. - Ты думал, что будет по-другому, не так ли? – продолжил он тихо, наклонившись. – Думал, мы обнимемся, выпьем чаю, обсудим, как прошёл день? А потом я великодушно позволю тебе раздвинуть ей ноги и буду снисходительно наблюдать и надрачивать где-то в стороночке, пока ты будешь ебать её, а, Хавок? – он резко выпрямился, а потом снова схватил виски и опрокинул в себя остатки одним резким движением. Его лицо на мгновение исказила гримаса боли, и он с глухим стуком – мои плечи инстинктивно дёрнулись, в ожидании подвоха, – поставил пустой стакан на стол. Я молчал, сжимая кулаки под столом. Это и правда была не та запретная, но сладкая близость, о которой я мечтал в своих больных фантазиях. Сейчас я просто менял своё достоинство на право сидеть с ними за одним столом и слушать, как меня унижают. По собственной воле. Походу, я и правда мазохист ёбаный. Добровольно приполз. Подставил шею. И жду, когда меня пнут. - Ты проблема, младший лейтенант, - лениво растягивая слова, продолжил полковник, смакуя каждое слово. – И проблемы нужно решать. Самое дерьмовое было в том, что я был полностью согласен с этим определением. Я был проблемой, и был готов на всё, лишь бы они смотрели на меня. Лишь бы она была здесь, в этой своей чёртовой юбке, обтягивающей бёдра, и с распущенными волосами, сводящими меня с ума. Лишь бы он был здесь, с запахом виски на губах и холодной пустотой в глазах – я ненавидел его и хотел, чтобы он заставил меня задыхаться снова, но только бы не отпустил в кромешную тьму моего одиночества. Лишь бы меня не вычеркнули. Снова. Мустанг замер за моей спиной, и я рефлекторно сжался, но его руки легли на плечи, заставляя выпрямиться против воли. Низкий голос зазвучал прямо в ухо, от которого меня одновременно бросило в жар и в холод, а от его дыхания, пахнущего алкоголем, по коже пробежали мурашки: - Ты же знаешь, как я обычно решаю проблемы, Хавок? – прошептал он. – Я их… ликвидирую. Сжигаю дотла. Но в твоём случае… - пальцы вдруг больно впились в мои плечи с такой силой, что даже ключица затрещала, и я едва не вскрикнул, задохнувшись от вспышки боли, - мы попробуем другой подход. Более наглядный. Ты же хочешь прямо сейчас почувствовать себя на своём месте, да? Каком, блять, месте? В пизде под названием «жизнь Хавока»? Прежде чем я успел хоть что-то понять из его слов, он дёрнул меня за волосы так резко, что шея неестественно выгнулась, словно он хотел её сломать, – я успел увидеть его чёрные бездонные глаза, готовые поглотить меня, – а затем с размаху впечатал лицом в стол. Удар был таким сильным, что потемнело в глазах, и мир на мгновение пропал, оставив только боль. Холодная поверхность стола врезалась в скулу, а сверху придавило тяжёлое тело, выбивая последний воздух из лёгких с хриплым стоном. Какого хуя, блять?! Меня мгновенно накрыла парализующая паника, причём парализовало настолько, что я даже не мог больше вдохнуть. Это была уже не садистская игра, не та извращённая боль, которую я иногда жаждал. Это было что-то грязное, унизительное и по-настоящему страшное. Как будто меня живьём потрошили на этом кухонном столе. А она стояла и смотрела. Да он же совсем ебанулся от своей ревности! Окончательно! И теперь он решил сломать меня и порвать на части, а мне даже будет нечего ему противопоставить, потому что я сам приполз сюда, как сраный ягнёнок на заклание, подставляя горло под нож мясника. Его рука лежала плашмя между лопаток, а потом резко спустилась вниз, скользнув под мою футболку. Шершавые пальцы – они были такими холодными, что у меня мурашки побежали – провели по позвоночнику, двинувшись вверх по пояснице, словно он изучал меня, решая, где лучше сломать. А потом та же рука резко рванулась вниз к поясу, и я услышал, как затрещала резинка на моих трениках. Я не чувствовал его стояка, пока он прижимал меня, но сама перспектива оказаться выебанным в жопу мужиком на холодной поверхности кухонного стола вызывала животный ужас, от которого меня начало колотить. Блять, я не для этого сюда приполз! Не для этого… Или… Да хуй его уже знает. - Рой! – голос Ризы прозвучал резко и испуганно, – я вообще впервые слышал от неё такие истеричные нотки. – Остановись. Сейчас же! Его рука, державшая меня за затылок, на мгновение ослабла, но я всё равно был пришпилен к столу его весом, как бабочка в коллекции, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Сердце колотилось одновременно в висках и почему-то где-то в кишках, а в глазах стояли предательские слёзы унижения и страха. Я чувствовал ровное дыхание на своей шее, и это пугало до усрачки. Сейчас мне хотелось сдохнуть больше, чем когда-либо в жизни. Мустанг замер, и я почувствовал, как его грудь, прижатая к моей спине, вздрогнула в беззвучном смешке. Хватка окончательно ослабла, он вытащил руку из-под моей одежды, медленно выпрямился и отошёл, как ни в чём не бывало. - Упс. Пошутил, - насмешливо произнёс он, будто только что продемонстрировал изящный фокус. Он снова потянулся к своему стакану, снова налил себе виски из бутылки. И его рука даже не дрогнула. – Расслабься, Хавок. Видишь, как она занервничала? Как испугалась за тебя? – Мустанг криво усмехнулся, глядя на моё перекошенное от ужаса лицо. Ему явно нравилось то, что он видел. Искренне, блять, умилялся. – Разве это не трогательно, как считаешь? Ага, блять… Трогательно. У меня чуть сердце через жопу не выпрыгнуло от умиления. Я медленно и со стоном отлип от столешницы, поднявшись на подгибающихся ногах и стараясь не смотреть ни на него, ни на неё – взгляд мог сломать окончательно. Ощущение его пальцев под футболкой, холод стола на щеке и давящий вес его тела никуда не уходили, и, отряхиваясь от них, я чувствовал, как по ногам и спине бегут мурашки, а внутри всё горит от стыда и леденящего ужаса. Не от самой боли, а от осознания, что он может в любой момент решить переступить эту грань по-настоящему и завершить начатое. И самое страшное и мерзкое – где-то в глубине души, под паникой и отвращением, копошилось это ебаное извращённое возбуждение от его абсолютной власти надо мной. От того, что моя жизнь, моё тело и достоинство ничего для него не значили. Я и правда был для него не больше, чем игрушка. Полный пиздец… Беспросветный. Я не был пидорасом. Нет.  Я не пидорас. Даже сама мысль об этом вызывала у меня отвращение, заставляя желудок сжиматься в болезненном спазме и призывая рвотные позывы. А сейчас меня скрутило от этого ебнутого и противоестественного возбуждения, прорывающегося сквозь страх и отвращение, ломая все защитные барьеры. От того, что он мог делать со мной всё что угодно – унижать, калечить, ломать, – и я даже не смог бы по-настоящему сопротивляться. Нет, я бы сперва визжал и цеплялся за него зубами, но потом, когда боль превратилась бы в нечто тупое и сладкое… я бы смирился. Я был болен. Я был зависим от них. Я хотел принадлежать им, даже в такой уродливой и извращённой форме. Хотел вместе с ней стоять рядом с ним. Бля-я-я-я-ять… Меня больше нет. Есть только тряпка – мокрая, вонючая, и никому нахуй не нужная. Обессиленный, я сполз по стене вниз, вжав голову между колен, надеясь просто задохнуться – воздух не шёл в лёгкие, наружу вырывались только короткие и хриплые всхлипы, как если бы мне сломали рёбра. Потом я почувствовал её прикосновение – руку, осторожно лёгшую на мою взмокшую от пота спину. Её пальцы были прохладными даже через ткань футболки, но облегчения это не приносило. Скорее, наоборот – жгло, как раскалённое железо. Как его взгляд. - Жан, - тихо позвала она. – Встань, пожалуйста. Но я не двигался. Тупо не мог. И не хотел, потому что у меня было мокрое от пота и слёз лицо. Сейчас мне хотелось, чтобы она ушла. Чтобы они оба ушли. Чтобы оставили меня с этим ёбаным чувством полного саморазрушения, чтобы я, как побитая собака, мог вылизать раны, которые хозяева сами и нанесли. - Хавок, - позвал уже Мустанг, и в его голосе больше не было насмешек. Но и тепла в нём тоже не было. – Подними свою задницу и сядь за стол. Сейчас же. Приказ. Вот это уже был приказ, на который моё тело подчинилось на автомате – телу было глубоко поебать на разбитую душу, оно было доведено до автоматической реакции, выдрессированное годами службы. Командир приказал – я подчинился и исполнил. Вот и всё. Я просто дрессированная шавка. Я поднял голову, встретившись с Ризой глазами – в них не было жалости, только что-то отдалённо похожее на усталость: от меня, от него, от всей этой ебанутой драмы. А Мустанг снова потянул руку к бутылке и налил ещё одну порцию в чистый стакан. Он поставил его на стол перед табуреткой с таким стуком, что я снова вздрогнул, как кролик перед удавом. - Садись и выпей, - бросил он. – Ты похож на кусок говна, и ведёшь себя соответственно. Приведи себя в порядок. Я поплёлся обратно к столу и плюхнулся на ту же табуретку. Пальцы предательски дрожали, как у хронического алкаша, когда я обхватил стакан. Виски пах торфом, дымом костров, от которых сгорали города, и медицинским спиртом – то самое топливо, чтобы окончательно не сойти с ума. Я сделал глоток, но был не в состоянии оценить всю сложность напитка и его выдержку, – горло обожгло, алкоголь спустился в желудок горячим шаром и тут же долбанул в голову своей крепостью, затуманивая остатки сознания. Похуй. Горит внутри – и пусть горит. Я сидел, тупо уставившись в золотистую жидкость в своём стакане, когда Риза молча села между нами, напоминая живой щит. А Мустанг, ни на кого не глядя, полез в карман своих тёмных брюк, доставая помятый и полупустой блистер в серебристой фольге – внутри лежали маленькие белые таблетки без каких-либо опознавательных знаков. Он положил их на стол рядом со своим стаканом с таким видом, будто это была просто зажигалка или пачка сигарет – просто какая-то обыденная хуйня. - Это что, наркота? – хрипло сорвалось у меня прежде, чем я вообще успел подумать, потому что мозги начали с трудом соображать под действием алкоголя и шока. Мустанг коротко хмыкнул, выдавил таблетку, подцепив её ногтями и, не глядя, отправив в рот. Он даже не стал запивать её вискарём, а просто сглотнул с таким видом, словно делал это тысячу раз. Уголок его губ дрогнул. - В некотором роде, да, - парировал он тихим голосом. – Только это гораздо хуже. Это плата за видимость адекватности. Ну да, конечно, так я тебе и поверил. Правдоподобно, пиздец. Наверняка это что-то вроде виагры, чтобы поднять хрен в такой ситуации – его женщина хотела другого, а он был вынужден это терпеть. Унизительная хуйня для него. Доказательство слабости для меня. Я уставился на блистер, пытаясь разглядеть на нём остатки от названия, чувствуя, как горит лицо от такого внезапного откровения. И, видимо, мои подозрения были написаны на нём слишком явно, потому что его взгляд скользнул по моему лицу, прочитав пошлую догадку, и он фыркнул – ему, блять, понравилась моя идея его несостоятельности. - Что, Хавок? – тихо спросил он, и в голосе зазвучала та самая опасная провокация, после которой он уебал меня об стол. Я невольно поёжился, испугавшись повторения. – Есть вопрос, да? Что же это за волшебные пилюли, которые помогают мне… справляться? – полковник снова сделал паузу и чуть склонил голову, ожидая ответа, но я молчал, боясь проговорить вслух свою грязную фантазию о его предполагаемой импотенции. – Действует безотказно, но не сразу, а без них крышу сносит. Ты не стесняйся – спрашивай, младший лейтенант, – ты же уже всё про нас знаешь, правда? - Рой, хватит. Риза перевела на него усталый взгляд, стоило мне только открыть рот, чтобы спиздануть свой тупой и пошлый вопрос. - Это венлафаксин, Жан, - ответила она, обращаясь уже ко мне, но взгляд оставался прикованным к нему. Вен-ла-что-то-там. Это даже звучит как заклинание. Это слово ничего не говорил моему проспиртованному мозгу – я был слишком далёк от всей этой лекарственной хуйни и прочей фармакологии, и в душе не ебал, что это. Только в её тоне не было ничего хорошего: - Рецептурный антидепрессант, - пояснила она, видя моё непонимание – видимо, я слишком долго смотрел на неё пустыми глазами. – Выравнивает фон. Он принимает его с Ишвара, чтобы не взорвать штаб в один прекрасный день. Чтобы «крышу не сносило», как он сам точно выразился. Теперь я чувствовал себя последним дегенератом. Какая нахуй виагра. Какая наркота для кайфа… Просто таблетки. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не убить нас всех в один прекрасный день, когда ему сорвёт крышу. Чтобы держать под контролем демона, которого он привёз с собой с войны, и которого я, как истинный ебанат, всё это время дразнил, тыкая палкой и радуясь, что тот не кусается. А он держался на плаву не только благодаря воле, железной дисциплине и сраной харизме. Он держался на химии. И внезапно он перестал выглядеть всемогущим садистом. Просто раненый зверь, который годами живет на таблетках, чтобы просто функционировать и не взорваться, уничтожив всё вокруг. И эта правда оказалась куда неудобнее и постыднее, чем мои глупые фантазии. Потому что она уравнивала его со мной. Он тоже был сломан. Только его поломка была куда масштабнее и опаснее моей, но вёл он себя гораздо тише. А я был шумным долбоёбом, вроде Стального, который ноет, лезет, дёргает и провоцирует его. Мустанг не изменился в лице, лишь чуть отвёл взгляд, словно ему стало скучно от того, что игру прервали, но я видел, как он напрягся. Как дёрнулась мышца на скуле. Он терпел. Он всегда терпел – меня, себя, всю эту хуйню. И мне от этого не стало легче. Ни капли. Мы же все трое просто стояли на дне глубокой ямы: только они давно научились жить в темноте, притворяясь людьми, а я только-только сорвался вниз и теперь барахтался в говне, оглушённый падением, пока они спокойно пили. Повисла неловкая тишина. Полковник снова отпил из своего стакана, поставил, и его пальцы – длинные и удивительно изящные для солдата, – опять принялись его медленно вращать, заставляя плескаться остатки жидкости. Он смотрел на эти янтарные всплески, но я всё равно чувствовал, то всё его внимание было на нас. На Ризе. На мне. А потом он поднял глаза. Не на меня. На неё. - Ладно, я хочу поскорее закончить эту хуйню, – тихо сказал он и медленно протянул руку через стол. – Про правила помните? И вот тут я по-настоящему обратил внимание на его пальцы – на оружие Огненного Алхимика, которыми он одним щелчком превращал врагов в пепел. Длинные, с чёткими костяшками, покрытые едва заметными шрамами и ожогами. На них не было перчаток – я даже сомневался, что он держал их сейчас при себе, – и они были голыми. Уязвимыми. Они не сразу коснулись её кожи. Сначала указательный палец замер в миллиметре от её запястья, и он провёл им по воздуху, повторяя линию сухожилия от кости до локтя. Ещё даже не ласка, но Риза уже замерла, и её грудь перестала вздыматься. Она смотрела на этот палец, и её губы чуть приоткрылись. Она ждала. - Первое, - продолжил он низким голосом. – Медленно, Хавок. Не торопи её. Его рука опустилась, и подушечки пальцев, грубые от мозолей и ожогов – свидетельство его неудачных попыток когда-то укротить огонь, – коснулись её запястья, где синели вены. Он начал выводить пальцами круги – бесконечно медленно и идеально ровно, словно рисовал свои алхимические штуки на её коже. Я сидел, как идиот, позабыв как дышать, смотря на то, как глотает Риза, и как вздрагивают её веки от этих гипнотических движений. Это и завораживало и отталкивало, и совсем не было похоже на того человека, который минуту назад едва не переебал меня головой об стол и не трахнул в очко, если б не она. Это было что-то другое. Контролируемое. - Второе, - он не сводил с неё глаз, и теперь к указательному пальцу присоединился большой – они заскользили по её коже, поднимаясь к локтевому сгибу. – Никакого двойного проникновения, Хавок. Никогда, блять, - в голосе почувствовалась острая брезгливость. – Я даже под лютой наркотой не вынесу этой хуйни, понял? Риза тихо ахнула, и её тело подалось вперёд, словно он дёрнул марионетку за ниточку. Он точно знал каждую её точку – я, блять, устройство своей винтовки так не изучал, как он её. Его рука скользнула на её плечо. Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, пахнущее виски, смешалось с её. Он, наконец, коснулся её шеи, и она вся вздрогнула, а по моей спине пробежал электрический разряд, как будто это меня он тут методично растравливал, а не её. Блять, да я возбуждался уже только от одних воспоминаний, помня до мельчайших деталей, как в прошлый раз она запрокидывала голову, подставляя нежную кожу под его губы, и стонала – самый сладкий и самый постыдный звук в моей жизни. А теперь он заставлял меня смотреть на это и вспоминать. И хотеть. - И последнее, Хавок, - холодный его взгляд упал на меня, и пальцы вцепились в её горло, – Риза дёрнулась и зажмурилась. – Не трогай её спину. Никогда, - и он повернул её лицо к себе и поцеловал. Нежно, почти не касаясь губами, просто скользнув по ним. Он всё ещё держал её за горло, а я не мог отвести от них взгляд, чувствуя, как в штанах всё напряглось от такого представления. Их поцелуй не был страстным, а каким-то глупым, словно два подростка только-только учились сосаться. Когда он наконец оторвался, её губы так и остались приоткрытыми и влажными – а вот взгляд уже был затуманен, и я с трудом подавил желание присвистнуть, восхищённый таким фокусом – настолько эффективно он её отключил от реальности одним прикосновением. Его пальцы всё так же лежали на её шее, большой теперь слегка поглаживал линию челюсти. Он смотрел на неё, явно наслаждаясь произведённым эффектом, а потом медленно перевёл взгляд на меня. Сердце предательски заколотилось где-то в горле, сдавив его. Я чувствовал, как волна жара приливает к лицу и ушам, и как кровь одновременно стынет в жилах от страха. Он отпустил её шею и жестом велел повернуться ко мне, и Риза послушно развернулась на стуле. Её щёки были такими же красными, как и, наверное, мои собственные. Она выглядела одновременно и возбуждённой, и пристыженной, и это сводило меня с ума. Блять. С чего, чёрт возьми, начать? Рука? Шея? Грудь? Что, блять, он от меня ждёт? Мустанг продолжал таращиться на нас. Мне казалось, что он даже не моргал. Руки дрожали, когда я поднял их, пытаясь повторить тот гипнотический рисунок на её коже – господи, блять, какой же она была горячей. Пальцы казались деревянными, и я боялся сделать что-то не так. Она вздрогнула от прикосновения, и я чуть не отдёрнул руку, как от огня. - Спокойнее, Хавок, - с усмешкой отозвался полковник. – Ты женщину ласкаешь, а не винтовку дрочишь. Расслабь кисть. Я заставил себя повторить его движения, пробуя скопировать хотя бы ту самую плавность. Ну, не прям идеальный круг расчертил, а просто едва ощутимо погладил от запястья к локтю. Я старался, хотя мои пальцы были явно грубее, чем его. Блять, я реально старался под его пристальным взглядом, как последний двоечник на экзамене под взглядом строгого преподавателя, и чувствовал каждую неровность её, казалось бы, идеальной кожи, каждый мускул… Я поднял взгляд на её горло – можно было увидеть, как учащённо пульсирует артерия под челюстью, – и мои похотливые мозолистые ладошки мигом вспотели. Я снова повторил его жест – провёл тыльной стороной пальцев по коже от ключицы к подбородку. Пиздец, прям до смешного неловко. Я выглядел как пацан, впервые щупающий девушку. Риза зажмурилась, но на её лице не было того блаженного растворения, что было с Мустангом. Зато было напряжение. Она-то чувствовала разницу. Я попытался снова, но это было невозможно. Я не был ебучим алхимиком, мои пальцы не были такими же пластичными, как его. Я был создан для того, чтобы держать ствол, а не выводить сраные кружочки мелом и щёлкать направо-налево. Внезапно заскрипел стул, и полковник встал сзади. Я замер, испугавшись, что меня опять схватят и уебут об стол, но его рука легла поверх моей. - Господи, Хавок, она должна хотеть, а не терпеть, - прошептал он у самого уха, водя моей рукой, заставляя пальцы двигаться с нужной скоростью и почти невесомым нажимом. Он был холодным, она – горячей. Невыносимое сочетание, как лёд и пламя, сомкнувшиеся на моей ладони. Риза заметно расслабилась, её губы снова приоткрылись, и из груди вырвался сдавленный вдох. У меня внутри всё сжалось. Он отпустил меня, и я продолжил без его помощи – её голова чуть откинулась назад, давая мне больше доступа, и дыхание стало глубже. Я не выдержал, наклонился и прикоснулся к её мягким губам, так же робко и нерешительно, как делал это он. И она не отстранилась, робко ответив мне. Её рука поднялась и коснулась моей щеки, заставив сердце ёкнуть. Я оторвался от неё, чувствуя, как пересохло в горле, и склонился ниже, касаясь губами её шеи, двигая кончиком языка. Соль её горячей кожи опьяняла сильнее любого виски. Она вздрогнула, и я потянулся к её блузке, наткнувшись на упругую грудь. Я сглотнул, чувствуя, как под тонкой тканью проступают твёрдые соски. Она издала прерывистой стон, её пальцы вцепились в мою рубашку, не то отталкивая, не то притягивая ближе, и я замер, испугавшись спугнуть её в этот миг. Мне хотелось посмотреть на реакцию Мустанга, но не хватало сил оторвать взгляд от её лица – от полуприкрытых век, от алых губ… она смотрела на меня сквозь ресницы, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни сравнения. Только желание. И я сорвался. Я не стал расстёгивать её блузку, а просто запустил руку внутрь, грубо сжав её сиську через ткань. Она вскрикнула, но не от боли – её тело само выгнулось навстречу моей ладони, словно ждало именно такой ласки. Я прижался губами к её шее – к тому самому блядскому месту, которое обсасывал в своих дроческих фантазиях, – чувствуя, как бешено бьётся пульс. Я уже позабыл о нём, о его оценивающем взгляде, обо всей этой ебанутой игре на троих. Для меня была теперь только её запах, горячая кожа под моими губами и оглушительный грохот собственного сердца. А потом всё-таки услышал его холодный голос: - На колени. Я даже не сразу понял, замерев и еле отрываясь от её кожи, дрожа от опьянения и желания. Меня? Сейчас? Нахуя? - Я сказал, на колени, Хавок, - приказным тоном повторил Мустанг и сдавил мне плечо железной хваткой, не оставляя выбора. У него был очень тяжёлый взгляд, и я посмотрел на Ризу, пытаясь найти в её глазах какую-нибудь защиту. Но нет, протеста там тоже не было – только возбуждённое любопытство. Она ждала, что же я сделаю. Она хотела, чтобы я это сделал. И я, блять, сделал. Рухнул перед ней на колени, чувствуя, как от стыда горит лицо, и обхватил её бёдра, прижавшись пылающей щекой к животу, дыша сквозь тонкую ткань юбки. Она ласково провела пальцами по моим коротко остриженным волосам… а потом сжала их в кулак, слегка откинув мою голову назад. Я смотрел на Ризу снизу вверх, как пёс на хозяйку. Её губы были приоткрыты, грудь тяжело вздымалась. Теперь она была хозяйкой положения и держала всё в своих руках. И я пошёл дальше, потому что хотел этого сам. Руки потянулись к подолу её юбки, чтобы задрать его. Чтобы добраться до той тёплой влаги, ради которой вся эта срань и затевалась. Чтобы доказать и ей, и ему, и самому себе, что я не сломаюсь. Что я превращу своё унижение в её наслаждение. Риза не сопротивлялась. Наоборот, её бёдра сами  раздвинулись чуть шире, давая мне доступ, и её сдавленный вдох прозвучал громче любого одобрения. Я уткнулся лицом в её трусы, чувствуя исходящий от неё жар и всё сильнее пьянея от её сладкого запаха. Вот оно, блять. Мой рай. Мой ад. Всё вместе. И я был готов уже сорвать эти проклятые трусики зубами, чтобы присосаться к ней, как ебаная пиявка, и утонуть в ней с головой, забыв обо всём, но Мустанг снова остановил меня, отпихнув ногой – не сильно, но всё равно унизительно – как будто, отгонял псину от миски, которую сам же и поставил. Ведь, блять, нельзя словами было сказать! - Достаточно, - холодно произнёс он, и у меня дыхание перехватило, когда я, оторвавшись от неё, увидел его лицо. Он не выглядел злым, как я ожидал, скорее… утомлённым что ли. Словно его бесил не конкретно я, а сам факт происходящего… - Вставай, Хавок, мы пойдём в спальню. Трахаться на кухне – удел студентов и алкоголиков, а я не намерен опускаться до такого уровня. И вы тоже нет, - он развернулся и, не удостоив меня взглядом, пошёл по коридору, абсолютно уверенный, что мы последуем за ним, как привязанные. И я поднялся, застыв на ватных ногах. Вся кровь скопилась внизу, но желание, которое всего секунду назад рвало меня изнутри, сжалось в болезненный узел. Риза, всё ещё красная то ли от смущения, то ли от возбуждения, сразу же поправила юбку и коснулась моего локтя. - Жан, - выдохнула она еле слышно, и я, не ответив, поплёлся следом за полковником по безликой квартире. Это было похоже на добровольный конвой по узкому коридору с серыми стенами, который вёл нас прямиком в чистилище. Мустанг толкнул дверь в спальню, где горел только прикроватный свет, отбрасывающий мягкие тени на застеленную кровать. Я застыл на пороге и сглотнул, предвкушая, как эти самые тени будут скользить по её обнаженной коже, ловить дрожь по линии живота, повторять изгиб её бёдер и ложиться на напряжённые мышцы его спины, когда он наклоняется к ней... Ох… Я уже видел это. Когда фантазировал, задрачивая себя до изнеможения. А сейчас всё это было реально, мать твою. Риза прошла мимо и села на край кровати, снимая туфли, аккуратно поставив их рядом. На меня она даже не посмотрела, словно я стал невидимкой. Её взгляд был прикован к нему, и я снова почувствовал себя лишним и жалким – серым, никчёмным человечишкой, случайно попавшим в их святыню, мечтая получить свою долю яда, прекрасно зная, что противоядия от него не существует. Он подошёл, взял её за подбородок, проведя большим пальцем по нижней губе, заставляя прикрыть глаза. Потом его пальцы сместились к пуговицам на её блузке. Одна… Другая… он расстёгивал их с невыносимой медлительностью, а я просто стоял и наблюдал, как обнажается кожа на её груди. И под блузкой снова была эта ёбаная майка с глубоким вырезом. Как же мне хотелось разорвать её к хуям! Мустанг раздвинул полы её блузки, обнажая бледные плечи, ключицы, верхушку груди, и этого, блять, ему было достаточно. Его руки скользнули под майку, и я, вцепившись в дверной косяк, видел, как натянулась ткань, обрисовывая движение его ладоней по её бокам и по рёбрам. Он мял её сиськи под майкой, и Риза запрокинула голову, беззвучно выдыхая, вцепившись пальцами в покрывало. Это было в тысячу раз эротичнее и ещё более жестоко, чем все мои развратные фантазии, на которые я ежедневно передёргивал свой стручок. Он наклонился и прильнул губами к её шее, прямо над ключицей. Я ожидал, что он снова прикусит её, снова пометит – «здесь был ёбаный Рой Мустанг», – но он просто водил губами по бархатной коже, а его руки, спрятанные под тканью, продолжали свою неторопливую работу. Риза сдавлено застонала, и этот стон пронзил меня по самые яйца, заставив заёрзать на месте. Мустанг поднял на меня взгляд через её плечо, и его глаза заблестели в полумраке, поймав отсвет прикроватного светильника. В них не было ни страсти, ни злобы. Он видел, как я смотрю на них, видел, как мои пальцы судорожно сжимаются в кулаке, видел, как я весь напрягся от возбуждения, и хотя моё присутствие раздражало его, он позволял мне всё это видеть. Позволял мне гореть на их огне. Он не просто ласкал её. Он специально раздрачивал меня. Каждое его движение и каждый звук, вырывающийся из её горла, были рассчитанными ударами по моему паху. Он без рук водил меня за яйца, как игрушку, и дёргал за мои постыдные желания, зная, что я даже пикнуть не посмею, боясь, что меня прогонят. Он прижал её руку к своему затылку, и её пальцы вцепились в его чёрные волосы. И тут она сама пошла в наступление, вдруг резко развернувшись к нему. Её движения стали уверенными, даже дерзкими. Она толкнула его в грудь, заставив откинуться на кровать, и в её глазах вспыхнул огонь, который я видел в прошлый раз, когда мы ласкали её вдвоём. Наконец-то – вот что говорили её глаза. Риза навалилась на него сверху, оседлав бёдрами, намертво пришпилив к матрасу, и её руки упёрлись в его грудь, заставляя лежать смирно. - Хватит командовать, полковник, - хрипло выдохнула она, и Мустанг под её весом лишь усмехнулся, даже не сопротивляясь. Теперь он смотрел только на неё, уже позабыв обо мне, и ему явно понравилось, что она решила проявить характер. Риза наклонилась к нему, и её губы жадно впились в его, словно она собиралась его съесть. Она сама вела эту игру, кусая и вдавливая его голову в подушку. Её руки скользнули вниз к его брюкам и принялись расстёгивать их с той же издевательской медлительностью, с какой он раздевал её всего несколько минут назад. Наша собранная и правильная Хоукай на глазах превращалась в настоящую голодную суку, словно он и её морозил три недели. Я видел, как её бёдра двигались на нём, вырывая из него вздохи, видел, как она срывает с него рубашку, обнажая тело, покрытое старыми шрамами, видел, как она прижимается к нему всей грудью, и эта проклятая майка теперь тёрлась о его голую кожу, заставляя твердеть соски. Вот же довольный ублюдок. Весь из себя такой холодный и неприступный, а сам тает, как сугроб под ишварским солнцем, стоит ей дотронуться до него. - Под кроватью стоит коробка, Хавок, - она вдруг выпрямилась и повернулась ко мне, продолжая лениво тереться о его бёдра – Мустанг под ней глухо застонал, прикрыв глаза, и она явно не хотела прерывать его удовольствие. – Достань зелёную баночку. Быстро. Баночки, коробочки, блять, - сколько сложностей чтобы тупо поебаться! Я рухнул на колени и полез под кровать, разворошив ту самую коробку, в которую не решился заглянуть прошлый раз. Пальцы наткнулись на что-то холодное и кожаное – ремни. Какой-то гладкий цилиндр – вибратор, что ли? Пачка презервативов… ещё одна… да их тут целая куча, и все не вскрытые. А потом мои пальцы нащупали нечто твёрдое и продолговатое, с ремнями на одном конце и… Блять! - О-о-охуеть! – вырвалось у меня, когда я осознал, что именно держу в руке. Я даже вытащил это на свет, чтобы точно убедиться, что не ошибся. Это реально был страпон – чёрный, с двумя широкими ремнями для бёдер и внушительным, ни разу не игрушечным фаллосом из силикона. Вот это да… Мозг тут же услужливо нарисовал картину, в которой покорный Мустанг стоял на четвереньках, а Риза с этим вот… великолепием, блять… входила в него и грубо трахала, параллельно лаская ему яйца. У меня даже дыхание перехватило от такого разврата. - Да вы, ребята, блять, ёбаные извращенцы, - прошептал я, не в силах отвести взгляд от чёрного силикона. Наступила мёртвая тишина. Риза даже бёдрами перестала двигать. Я поднял взгляд и увидел, что Мустанг, взъерошенный и красный, смотрит на меня, и на его лице впервые за весь вечер было написано неподдельное смущение – даже сквозь маску наслаждения пробивались жгучий стыд и ярость. - Заткнись, блять! – прошипел он, но тут же снова дёрнулся и застонал, потому что Риза, тоже покрасневшая, сжала его яйца через ткань трусов – явно в наказание за его резкость и мою болтливость. - Просто дай смазку, Жан! – раздражённо отозвалась она, отводя глаза. Я, чувствуя себя полным кретином, сунул страпон обратно в коробку и, покопавшись, наконец нашёл нужную баночку. Она была неожиданно тяжёлой и немного скользила в руке. И что в ней такого особенного? Чисто, блять, из любопытства, пока они приходили в себя после моего разрушительного открытия, способного закопать их живьём, я поднёс её к носу, глубоко втягивая воздух. Пахло ментолом – резко и приторно-сладко, как та дешёвая жвачка из отцовского магазина. Риза вырвала её из моих рук так резко, что я чуть не оторвал себе палец. Когда она открутила крышку, запах ударил сильнее – теперь чувствовалась какая-то химическая острота, перехватывающая дыхание. Я неотрывно смотрел, как она вылила себе на ладонь прозрачную жижу – капля стекла по её запястью, – и, не глядя на меня, снова набросилась на полковника. Я снова сглотнул, когда она обхватила его член. Её липкие пальцы сомкнулись вокруг него, и она начала дрочить – не быстро, а неспешно, сразу по всей длине, как-то странно вывернув ладонь, потому что её большой палец оказался снизу, а остальные пальцы скользили вверх к головке с лёгкими хлюпающими звуками. Господи, да она как будто не хрен дёргала, а затвор любимой винтовки перед решающим выстрелом. И Мустанг… Мустанг мгновенно поплыл, мигом растеряв весь свой контроль к хуям.. Он запрокинул голову, напрягся и издал сдавленный стон, который я никогда от него не слышал – было больше похоже не на крик наслаждения, а на мучительное облегчение. Он был полностью в её власти, выгибался и плавился под её прикосновениями – она явно знала каждый его сантиметр, хотя я бы не сказал, что там было больше, чем у меня самого – разве, что чуть толще… но точно не больше, чем у меня. И мне хотелось так же. Очень хотелось. До трясучки, блять. До слёз. Особенно с таким вот странным хватом, выворачивающим запястье, и вот этой мятной дрянью, которая вытворяла с полковником такое, чего я никогда не видел. Я хотел гореть так же. Почти не осознавая своих действий и движимый животным порывом, я приспустил свои проклятые треники и вытащил свой стручок, пульсирующий от вида этой сцены. По дурацкой привычке плюнул на ладонь, но слюны было мало, и трение стало болезненно-грубым. Тогда я, не отрывая от них горящего взгляда, сам потянулся к баночке, которую она откинула в сторону, и вылил себе на ладонь щедрую порцию. А потом я сжал себя и охуел. Сначала было просто прохладно, как от ментоловой конфетки во время минета. Лёгкое покалывание, ничего особенного. Просто приятно. А через пару секунд мне хрен словно паяльником обожгли. Было не больно, но по стволу пробежало тысяча иголок, одновременно ледяных и жгучих, обнаживших все нервы. Кожа загорелась, кровь прилила так, что я чуть не заорал, потому что показалось, что член сейчас взорвётся от этого дикого ощущения. Я застонал, не в силах сдержаться, и начал дрочить, пытаясь повторить её захват – большой палец снизу, выворачивая кисть, – и движения – медленно и развратно. Теперь я понял, почему полковник потерял голову – большой палец при таком захвате создавал непривычное давление снизу. Но только у Ризы получалось делать это соблазнительно и властно, а у меня – как у контуженного, который впервые в жизни взял в руку хер. Но, блять, это работало! Ощущение было настолько сильным, что мир сразу сузился до моей собственной руки, до невыносимого жжения, сводящего с ума, до электричества под кожей, и до его стонов, которые становились всё громче и отчаяннее. Невыносимо и божественно одновременно. - Да, Рой… вот так… - шептала Риза, ускоряя движения своей скользкой ладошкой, и Мустанг уже не мог держать себя в руках. Его бёдра сами двигались навстречу её руке, а лицо исказилось от чистого наслаждения, и по виску скатилась капля пота. А я сидел у них в ногах и бездумно надрачивал себе, поражаясь этому ёбаному мятному аду, чувствуя, как спазм уже подбирается к яйцам, сжимая низ живота. Я был на грани, готовый кончить, как неопытный школьник, просто глядя на то, как она мастерски и безжалостно добивает нашего полковника. И мне было абсолютно поебать. Лишь бы не остановились. - Блять… - вырвалось у меня, когда накрыло с такой силой, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Я кончил, закусив губу, чтобы не вскрикнуть, и всё тело выгнуло от оргазма. Сперма забрызгала мне треники, но облегчения я всё равно не почувствовал – хрен от смазки всё ещё дико жгло. Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в край кровати, и сквозь туман в глазах видел, как Риза, не останавливаясь, продолжает своё дело. Полковник тоже уже был на грани: его тело напряглось так, словно он был готов лопнуть. - Кончай, Рой, - приказала Риза, ускорившись и подключив вторую руку, сжимающую его яйца. Мустанг стиснул зубы и зажмурился, его всего сотрясло в судороге,  и он кончил со сдавленным выдохом, брызнув на её руку и живот. Его грудь тяжело вздымалась, словно он пробежал марафон при полной выкладке. В комнате теперь пахло потом, сексом и ёбаной мятой. Я был весь липкий и снова невероятно возбуждённый этой сценой, хотя хрен пока был вялым после оргазма, но тело уже готовилось ко второму раунду. Немного времени, и я снова полезу на стенку от одного их взгляда. Риза медленно сползла с полковника и завалилась рядом, откинувшись на подушку. Она посмотрела на свои липкие ладони, блестящие от смазки и спермы, а потом перевела усталый взгляд на меня. - Что, Хавок? – спросила она. – Доволен? Получил, что хотел? Я просто смотрел – на неё, на её перепачканные руки, на его обессиленное тело, на белые капли на её коже, на майке и на его животе. Пытался выжать из этих мельчайших деталей хоть какое-то окончательное чувство насыщения, что они мне обещали. Нет. Ни-ху-я. Ни капельки. Это было не насыщение, так – проба. Первая ложечка для умирающего от голода. Солёная капелька для того, кто жаждал выпить досуха целый океан. Даже хлипкая надежда на то, что этот вечер вернёт мне мозги на место, – и та рухнула с грохотом. Это было только начало – первая затяжка наркоты, после которой нет дороги назад, – и я с ужасом и пьяным восторгом понимал, что никакое их «пресыщение» меня не спасёт. Я был болен ими, они пожирали меня изнутри. Я не хотел насытиться. Я хотел утонуть в них с головой. Мустанг лежал с закрытыми глазами, но я видел, как сжались его кулаки, впиваясь в простынь так, словно он был готов разорвать её пополам. Он ненавидел эту слабость и потерю контроля, и ненавидел, что я, жалкий младший лейтенант, это видел. А Риза умудрилась унизить его куда сильнее, чем он унижал меня за всё время. И его ненависть сейчас была для меня слаще любого оргазма. - Ладно, мальчики-девочки, – он приоткрыл глаза – взгляд был всё ещё мутным от усталости и остатков удовольствия – и провёл рукой по лицу, смахивая капли пота с висков. – Теперь дяде нужно минут десять, чтобы перезарядиться, если мы все хотим дойти до конца. Или пятнадцать. Он повернулся на бок, отвернувшись к стене, и в комнате снова повисла тишина. Я, всё ещё сидя на холодном полу, прислонился спиной к кровати и тоже закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Пока что в этом беспорядке мы были вместе. Все трое… Стоп. «Дяде». Мой пьяный мозг наконец ухватился за это слово. Что, блять, значит «дяде»? Я, конечно, слышал краем уха, что Мустанг был самым молодым Государственным Алхимиком до прихода Стального, и что он до сих пор самый молодой полковник во всей нашей ёбаной армии, но как-то не задумывался никогда о конкретных цифрах. Полковник всегда казался мне существом из другой плоскости – взрослый, недосягаемый, неубиваемый, блять, – и возраст ему был не положен по статусу вообще… - Слушай, шеф, - выдавил я, снова обернувшись к его спине, снова чувствуя себя полным идиотом, но остановиться уже не мог. – А сколько вообще… ну… этому «дяде» лет? - Достаточно, чтобы быть твоим командиром, мамлей, - Мустанг фыркнул, не оборачиваясь, и отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи. Как кокетка хуева. - Ему двадцать восемь, Жан, - Риза тихо рассмеялась, дёрнув плечами. – Не такой уж он и древний, да? - Двадцать восемь? – я непроизвольно поднял бровь, вглядываясь в его профиль – в уставшее, но всё ещё молодое лицо. Охуеть, всего двадцать восемь. – Блять, а я думал, что все полковники за сорокет должны быть. А ты старше меня только на пять лет. Этот факт был одновременно обескураживающим и невероятно возбуждающим. Всего пять лет. Пять коротких лет – и огромная пропасть между нами, в которой умещались звёзды на погонах, его заслуги перед Отечеством, её любовь и моё отчаянное и жалкое желание. Он был не богом и не монстром. Он был просто парнем. Мальчишкой, который оказался чертовски хорош в своём деле, и так же, как и я, сейчас лежал в потной постели, пытаясь прийти в себя после оргазма. И это дерьмо делало его ещё более опасным и притягательным. Потому что его можно было достать. Он был человеком. Он был уязвим. Его можно было разъебать… Мустанг, кажется, почувствовал мой прожигающий взгляд и медленно перевернулся на спину. - Да, Хавок… пять лет, - тихо произнёс он, встретившись со мной взглядом, и у меня по спине побежали мурашки от его интонации. – Только я за эти пять лет успел стать Государственным Алхимиком, выжечь Ишвар, заработать звание полковника и… - он намеренно сделал паузу, переведя взгляд на Ризу, - разобраться в том, чего я хочу. А что успел сделать ты в свои двадцать три, Хавок? Кроме того, как мечтать о моей женщине и устраивать истерики в моём кабинете? Я  почувствовал, как опять горит лицо. Меня снова опускали, поспешив напомнить про моё место, когда возникла мимолётная иллюзия равенства. - Рой… - Риза прикрыла глаза, шумно выдохнув. - Что? – полковник приподнялся на локте, и теперь смотрел только на неё, ласково поглаживая её лицо. – Я просто проясняю ситуацию, не более, - его тёмный взгляд снова вернулся ко мне. – Ты мне не равный, Хавок. И никогда не будешь. Я сглотнул и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Что я мог сказать? Он был прав, я был гостем – нежеланным, но пока терпимым. Пальцы нашли в кармане смятую пачку с последней сигаретой и зажигалку. Я прикурил, затягиваясь так глубоко, что закружилась голова и в висках застучало. Горький дым заполнил лёгкие, смешавшись с запахом смазки и пота. Я выпустил струю дыма в полумрак, наблюдая, как она ползёт к потолку. Странное дело, блять… Меня продолжали растаптывать в грязи, напоминая, что я здесь всего лишь гость по воле случая, но я чувствовал себя… почти счастливым. Потому что это был их ад – их проклятый и прекрасный мир, – и они, пусть с презрением и на своих условиях, но впустили меня внутрь. - Твоя очередь, старлей, – Мустанг внезапно сел, и Риза даже пискнуть не успела, когда его руки резко скользнули под подол её юбки, и он стянул её вместе с трусами одним плавным движением, сбросив комом на пол. Она ахнула, но не от страха – от того, что он резко взял контроль обратно. Он навис над ней, его губы нашли её шею, но в этот раз он не просто нежно ласкал её – теперь это был агрессивный захват, – и всё её тело напряглось в предвкушении – она была влажной, блестящей в тусклом свете, и открытой для нас. Беззащитной… Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы, и я раздавил окурок о подошву, отшвырнув его в угол. Жжение от смазки уже почти утихло, сменившись щекочущим зудом под кожей, и я подтянул треники, пытаясь прикрыть привставший член. Вид её полной покорности, её раздвинутых ног и его властной позы над ней снова ударил меня в пах, заставив кровь пульсировать в висках. Полковник не медлил, опустив голову между её ног, и Риза вздрогнула всем телом, издав сдавленный стон, и вцепилась пальцами в его волосы, прижимая сильнее к себе, словно хотела утопить его между своих бёдер. Мне тоже захотелось урвать кусочек, и я, не выдержав, завалился рядом с ней без приглашения, схватив её за подбородок, и жадно впился в её полуоткрытые губы, и её рука сжала мою, сплетаясь пальцами с моими в судорожном захвате. Сюрреалистично пиздец! Я целовал её, чувствуя вкус её губ и соль её кожи, и слышал её прерывистое дыхание у своего уха, а внизу, у её ног, наш командир доводил её до края. Я видел, как напрягаются и вздрагивают мышцы её бёдер и как судорожно втягивался её плоский живот с каждым движением его языка, и слышал пошло-влажные звуки его работы, сводящие меня с ума. - Мальчики… - вырвалось у неё, когда я оторвался от губ и перешёл к шее, кусая и посасывая кожу над ключицей, оставляя свой след рядом с его багровыми засосами. «Тут. Был. Жан. Хавок. Блять!». И ещё чуть ниже, в качестве приписочки. «Соучастник». Мустанг изменил ритм – его движения стали быстрее и жёстче. Одна рука легла плашмя на низ её живота, с силой прижимая её к матрасу, а пальцы другой… я не видел, что он там делал, но слышал, как её стон внезапно оборвался, превратившись в сдавленный визг, который я поспешил заткнуть ладонью, чувствуя, как её горячее дыхание обжигает мне кожу. Ризу выгнуло дугой, словно её ёбнули током, и она вцепилась мне в волосы так, что у меня слёзы выступили от резкой боли, а её бёдра зажали полковника, словно она хотела удушить его ими, лишь бы не дать ему уйти. Её затрясло в долгих конвульсиях между нами, как рыбу на берегу, и карие глаза закатились от болезненного экстаза. Мустанг медленно поднял голову – его губы и подбородок блестели от её соков, – и посмотрел на её потерянное лицо, и на его губах появилась усталая усмешка. Он поймал её на крючок, и теперь она сходила с ума, а он наслаждался каждой секундой. Он не просто удовлетворял её – он демонстрировал мне свою абсолютную власть над ней, над всей этой извращённой ситуацией, надо мной. И он не дал ей даже опомниться, перевести дух и прийти в себя. Пока она всё ещё мелко и часто подрагивала от любого нашего прикосновения в остаточных спазмах, он приподнял её бёдра, сунув под них скомканное одеяло, и резко вошёл в неё, направляя себя рукой. Риза снова вцепилась в меня, застонав сквозь стиснутые зубы. Он двигался не спеша, как в прошлый раз, а глубокими, размеренными толчками, и каждое погружение заставляло её вздрагивать, а по моей спине, в которую она впивалась ногтями, бежали мурашки от боли и возбуждения. Он снова положил на низ её живота, чуть ниже пупка, и надавил костяшками пальцев, – я нихрена не понимал в этом, но видел, как тело Ризы мгновенно на это отозвалось, словно её снова долбануло током. Её глаза вновь закатились, и рот открылся в беззвучном крике. - Не могу… - выдохнула она заплетающимся языком. Ложь. Её тело кричало обратное, выгибаясь и подставляясь ему ещё глубже, умоляя не останавливаться и добить окончательно. Ногти впились в мою кожу так сильно, что казалось, будто она меня проткнёт ими. Я был её единственной опорой в этом море удовольствия и осознание – она хваталась за меня, за того, кого сама же недавно назвала невменяемым, – сводило меня с ума ещё сильнее. С беднягой творилось что-то невообразимое – оргазмы накатывали один за другим, как волны во время шторма, не давая передышки – не такие мощные, как первый, но продолжительные и изматывающие. Она то затихала, задерживая дыхание, то снова начинала биться в моих объятиях. Её бёдра дёргались в такт его движениям, а из горла вырывались обрывки стонов, моего имени, его имени – всё просто перемешалось в сплошной похотливый бред. И для меня оно всё равно сейчас звучало райской музыкой. Её стоны, её рыдания, её потерянный взгляд – это было самым сладким ядом, который я заглатывал с наслаждением, хотя пока даже не участвовал в процессе. И я лежал рядом, прижимаясь к ней, и смотрел, как она разваливается на части прямо на моих глазах. Видел, как её взгляд – обычно такой ясный и собранный, – теряет фокус, затуманиваясь, а зрачки расширяются, как у наркомана, принявшего свою сладкую дозу. Видел, как губы, распухшие от наших поцелуев и укусов, дрожат, не в силах больше вымолвить ни слова. Чувствовал, как ногти оставляют на моей спине длинные горящие полосы, и я, блять, чуть снова не кончил просто от этого зрелища – от абсолютно сломленной Ризы, хватающей меня как спасательный круг. Как там Мустанг в кабинете говорил? Дать мне пресытиться, чтобы я наконец отъебался? Хуй там. Хуй я теперь от них отъебусь. Теперь я точно от них не уйду. Никогда. Я видел самое сокровенное – не её голое тело, а её душу, разорванную на части наслаждением. Я видел, как ломался он – всегда контролирующий всех и вся, – одержимый этой ломкой. И я, блять, был в самом центре этого урагана. Вот теперь это было моим – и их! – приговором. Общим. Окончательным. Необратимым. Ради такого зрелища – ради её пустых, ничего не выражающих глаз, – я был готов на всё. На любое унижение, на любую роль. Лишь бы снова видеть, как она вот так – просто и без остатка, – растворяется в нас. В нём. И во мне, чёрт возьми. А потом её пальцы, ещё секунду назад впивавшиеся в мою спину с силой утопающего, разжались и беспомощно скользнули по потной коже. Дыхание, недавно частое и прерывистое, стало глубоким. Я чувствовал, как её тело, только что выгибавшееся в судорогах от удовольствия, обмякло и стало тяжёлым. Она устала. Девочка выдохлась. Сгорела. Она была полностью опустошена, а Мустанг продолжал, то ли не замечая, то ли намеренно игнорируя её капитуляцию. Он заебал её в самом прямом смысле, явно не желая со мной делиться. Полный пиздец заключался в том, что он сам уже заебался – он сам уже был весь мокрый от пота, его челюсть была сжата, в глазах горел огонь, но я всё равно видел, что он был ещё далёк от финала, продолжая её долбить, словно хотел выжать из неё ещё что-то. Или просто уже не мог остановиться, заведённый собственными демонами. - Шеф, - хрипло позвал я, вздрогнув, потому что голос прозвучал громче, чем я ожидал. Мустанг даже не остановился, лишь его затуманенный взгляд скользнул по мне. - Она… кончила, - тупо добавил я, чувствуя себя ебланом, констатируя очевидное. – Уже, блять, раз пять, наверное. Ты добил её совсем, блять. Полковник уставился на её лицо, на её бессильно раскинутые руки, на влажный от поцелуев рот, и глухо выругался, двинув бёдрами в коротком толчке, прежде чем выскользнул из неё и откатился на спину. Устал? Разочаровался, что так и не смог закончить? Или это от досады? Я уже нихуя не понимал в этом извращении. В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Риза лежала между нами, не двигаясь, пытаясь прийти в себя. Мустанг провёл рукой по лицу, смахивая пот, и уставился в потолок, словно увидел там все ответы на свои вопросы. Его хер – всё ещё напряжённый и влажный, - лежал на его животе, так не получив разрядки. Вид его уставшей неудовлетворённости и её абсолютной беспомощности сводил меня с ума. Моё собственное возбуждение, притупившееся от наблюдательной роли, снова накатило с новой силой, и член дёрнулся, требуя участия. Бессовестный мудак. Я посмотрел на полковника, и он, почувствовав мой голодный взгляд, медленно и нехотя перевёл на меня глаза – взгляд был совершенно пустым и усталым. Но всё-таки он молча кивнул в сторону Ризы. И что это значит? Разрешение? Приказ добить за него? Капитуляция? Хуй знает, но сердце у меня заколотилось так, что я вновь услышал его стук в ушах. Я даже не стал ничего говорить, боясь спугнуть этот порочный момент, и просто двинулся к ней, перевалившись через её обессиленные ноги. Риза была горячей, как печь, и липкой – её кожа прилипала к моей. Она попыталась сомкнуть бёдра в слабом протесте, но я легко удержал их, прижав ладонью, и взял себя в руку, направляя в неё. - Позволь мне тоже, - прошептал я ей в губы, чувствуя, как её дыхание обжигает мою кожу, и она издала не то стон, не то всхлип, коротко кивнув и закрыв глаза. Блять, какой же она была горячей и чувствительной – каждое моё движение заставляло её вздрагивать и сокращаться внутри! Краем глаза я видел Мустанга – на нас он не смотрел, лёжа на боку, отвернувшись, но всё же закинув  руку на живот Ризы, бесцельно водя пальцами по её коже. Он даже не дрочил себя, чтобы добить – он, кажется, просто уже забил на свой хрен, тупо таращась в стену. Мне, блять, даже как-то не по себе стало. Хотя, если подумать, его пассивное отречение и её полная покорность даже придавали мне сил. Теперь это была моя территория. Моя добыча. Я наклонился, впившись зубами в её плечо, чувствуя соль её кожи и дрожь, пробежавшую по телу, и ускорился, долбя её уже чисто для своего удовольствия – совсем не как он, а грубо, со всей животной яростью, что накопилась за все эти недели. Я мстил им обоим: ей – за три недели ада, созданные благодаря её сраному любопытству, ему – за каждый унизительный взгляд, за каждую колкость, за тот момент в кабинете, когда он лишил меня воздуха. Я больше не был зрителем. Я был ёбаным разрушителем, вломившимся в их идиллию и теперь добивающий её, делая своей. Я хотел – я брал. Не удивительно, что я быстро закончил, со сдавленным рыком вдавив себя в неё так глубоко, как только мог, и еле-еле успел вытащить, прежде чем финальный спазм вырвал из меня всё, что ещё оставалось после моих изнурительных дрочек и бессонных ночей. Я повалился прямо на неё, чувствуя, как её грудь подо мной тяжело вздымается. В ушах стоял оглушительный гул, тело онемело, мысли расползлись в липкую, бесформенную массу – я уже даже начал переживать, а не ебанул ли меня инсульт от радости, но все мои конечности, вроде как, функционировали. Теперь я лежал и ждал пинка, или ледяного взгляда, или приказа съебаться отсюда к чёртовой матери. Да хоть чего-нибудь, чтобы меня вернули на моё место – к роли использованного инструмента, от которого пора избавляться. Как от презерватива, который заполнили и завязали. Но ничего не последовало. Со стороны Мустанга была тишина, а Риза только ровно дышала подо мной. Никто из них не шевелился. Я заставил себя откатиться в сторону, боясь причинить ей дискомфорт своим весом, и уставился в тот же потолок, что и полковник. Всё ещё пахло потом, сексом и мятной смазкой. Сквозь щель в шторах пробивалась бледная полоска лунного света, где-то снаружи завелась машина, а за стеной раздался чей-то беззаботный смех. Мир продолжал жить, а в этой комнате время остановилось. Я повернулся на бок, лицом к её спине – мне дико хотелось коснуться её, чтобы просто проверить, что это не сон, но я был хорошим мальчиком и следовал правилам, – и просто лежал, не решаясь даже пошевелиться, боясь разрушить этот шаткий миг. Я закрыл глаза, вжимаясь в подушку. Напряжение потихоньку начало покидать мои плечи. Меня никто не выгонял. Никто не требовал уйти. Значит… можно просто остаться?