Посторонний

Кот. Мой ёбаный кот… Нужно покормить толстого рыжего ублюдка, иначе он всё утро будет ебать мне мозги, долбясь в дверь и устраивая свои матерные оперные партии до тех пор, пока я не сдамся. Хотя, если подумать, из еды сам я отлично мог приготовить разве что холостяцкую яичницу в сто первый раз, знатно почесав себе яйца вместо полноценного завтрака. Но кота, конечно, тоже нужно накормить. Я проснулся от запаха еды. Не от солнца, которое било прямо в глаз, отсвечивая от окон соседнего дома, не от внезапной тишины – Бреда обычно гремел на кухне с утра, да ещё и, блять, делал это специально как можно громче, чтобы я быстрее поднял свою жопу, – и не от ноющей боли на скуле – хотя и она, сука, вспыхнула сразу же, стоило мне открыть глаза. Какое-то время я тупо неподвижно лежал, пытаясь собрать мозги в кучку и понять, куда на этот раз меня вообще занесло и где же я теперь нахожусь. Кровать подо мной была слишком мягкой, чтобы быть казённой, и слишком широкой, чтобы быть моей собственной. Бельё пахло ментолом, порошком для стирки и лёгкими духами – как-то это по-женски, хотя я давненько никого не снимал, а в последнее время успели снять только меня… А, блять, вспомнил... Их квартира. Мустанга и Хоукай. Их запах был повсюду, и я втянул воздух носом, чувствуя, как меня трясёт. Её шампунем пахла подушка, на которой я лежал. Его потом пахла простыня, касавшаяся моей кожи. Я лежал в их постели, дышал их воздухом, и от этого было тошно и сладко одновременно. Шея ныла от неудобного положения, словно я реально всю ночь продрых в позе замороженной креветки, боясь лишний раз дёрнуться и зацепить Ризу, уснувшую между нами, и боясь разрушить мирок, в который меня впустили на одну ночь. Руки, когда я поднял их, дрожали, как у алкаша с похмелья, но не от алкоголя, а переизбытка всего: адреналина, стыда, опустошающего удовлетворения и страха перед тем, что же теперь с нами будет. Скула болела и пульсировала в том самом месте, куда полковник вчера меня приложил ебальником об стол – кость, кажется, не сломалась только потому, что моя тупая черепушка оказалась достаточно прочной. Либо Мустанг меня вчера просто пожалел. Я сглотнул, сел и потёр лицо ладонью, чувствуя на коже соль от высохшего пота. Короче, меня снова использовали как елду, только на этот раз выжали досуха и бросили тут – потного, вонючего и какого-то липкого. Запах еды стал сильнее – блять, ну там яичница и поджаренный хлеб, точно говорю! – и голодный желудок сделался квадратным. Когда я в последний раз жрал-то? Прошлым утром вроде, потому что потом из еды у меня были только паника и собственные сопли. Тогда Бреда ещё насильно запихивал в меня свою подгоревшую овсянку, бубня, что я ебучая принцесска и в следующий раз буду готовить сам, раз я такая привереда и неженка хуева, не ценящий его утренних стараний… Поднявшись – колени хрустнули, спина хрустнула, вся, блять, моя жизнь хрустнула, как у любого уважающего себя человека, потихоньку приближающегося к двадцать пятому году жизни, – я поплёлся на кухню, стараясь не шуметь, хотя это было чистой воды долбоебизмом – к Мустангу хуй подкрадёшься, он, наверное, и во сне мог мне переебать, стоило только сделать неправильный вдох, а Риза бы услышала меня ещё тогда, когда я только подумал встать, – но всё равно ноги сами шли на цыпочках. То ли мне стыдно было, то ли страшно, то ли… да хуй его знает, отчего я решил поиграть в тихоню в чужой квартире, где меня вчера чуть в жопу не выебали на кухонном столе. Просто нужно не привлекать хищников раньше времени… Я крался по чужому коридору, подмечая каждую вещь: аккуратно висящий тренчкот полковника на вешалке, две пары берцев, поставленных у стены, две пары ключей на столике с телефоном – на одной связке был брелок в виде пчелы. Обыденная хуйня. Бытовуха, из которой состоят жизни у нормальных людей, а не у ёбаного уродца с дрожащими руками, который вчера трахался даже не соизволив стянуть ботинки – даже удивительно, что Мустанг проигнорировал этот момент. Я замер в дверном проёме. Полковник стоял у плиты в какой-то тёмной футболке, натянутой в плечах, и с растрёпанными волосами, которые он ещё даже не попытался пригладить – весь из себя такой живой и домашний, что мне даже жутко стало, словно я застал его за чем-то ещё более личным и интимным, чем вчерашняя ризина дрочка, от которой он весь расплавился. Видеть его в мятой футболке, с утренней щетиной на роже… было даже хуже, чем видеть его голым. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу его настоящего – ну, того Мустанга, которого никто никогда не видел – ни солдаты, ни командование, ни враги на поле боя. Никто. Только она. А теперь и я был свидетелем чего-то запретного. Одной рукой он переворачивал на сковороде омлет, а в другой держал нож, которым до этого нарезал хлеб – на доске рядом лежали аккуратные ломтики. Ничего особенного. Просто завтрак. Выглядело это так, словно он и правда делал подобное каждое утро. Как будто он и правда жил здесь. С ней. В такой простой, бытовой реальности, в которую я, блять, вообще не должен был попасть. Грязный, потный мудак, посмевший уснуть прямо в ботинках, как вирус, занесённый в стерильную среду. На столе стояли кружки: одна с крепким чёрным кофе, вторая с чем-то молочным и от неё шёл пар. Третья кружка пустовала, и я даже не хотел задумываться кто обычно у них из неё пил, потому что мне вчера предельно ясно дали понять, что третьего в этом доме быть не должно. Хотя на кружке был налёт, который уже невозможно было отмыть без применения соды. Мустанг засёк меня боковым зрением – ну конечно, блять, он меня заметил, – но даже не повернулся. - Садись, - спокойно бросил он, и я сел – хотя, скорее, я просто упал на стул, потому что ноги подкосились. Меня снова потряхивало, и я предпочёл спрятать руки под стол, чтобы не позориться ещё сильнее, пока полковник готовил дальше, предпочтя сделать вид, что меня нет. В ванной за стеной включилась вода, и я сглотнул, представив, как Риза сейчас там перелезала через бортик, касаясь прохладной стены ладонью, и вставала под струи тёплого душа, откинув мокрые волосы со лба. Как тонкие струи бегут по её ключицам и по животу… и вода стекает по её коже, смывая мою засохшую сперму. Только мою, потому что я даже не помнил, чтобы полковник вчера кончил. Меня всего перекосило, и я упёрся ботинком в пол, чтобы удержать себя в реальности и не утонуть в своих фантазиях. Блять, не хватало ещё снова возбудиться в такой стрёмной ситуации. Под столом валялась синяя резинка для волос – растянутая и со светлыми волосами, намотавшимися на неё. Мне ужасно захотелось поднять её и погонять между пальцев, и я едва заставил себя не шевелиться лишний раз. Нахуй-нахуй-нахуй, надо на что-то отвлечься… На холодильнике висел листок, прикреплённый магнитом в виде какой-то забавной хуйни – пузатой рыбёхи с огромными глазами и раззявленным ебальником, как у той форели из моего детства, над которой мы с пацанами ржали так, что животы сводило, предлагая друг другу трахнуть её в рот на слабо. На листке аккуратным почерком Хоукай было написано «Обнови рецепт 25 числа. Не забудь!». Она писала ему записки. Она писала ему домашние записки прося не забыть про какую-то бытовую хуйню… И крепила на миленький – отдающий какой-то странной ебанцой – магнитик. На холодильник, полный их общих продуктов и общих привычек. Меня передёрнуло, и я едва не пизданулся назад, резко откинувшись на стуле, успев заземлиться ногой, упёршись каблуком в линолеум. Я не ревновал – да и с какой, блять, стати? Не мне тягаться ни с полковником за внимание лейтенанта, ни с лейтенантом за внимание полковника... и всё равно какая-то тоска нахлынула. Я свалился в пропасть и не просто сидел на их кухне – я был внутри их мира, построенного на тысяче мелочей: на совместных завтраках, на смешных магнитиках, на важных напоминаниях о лекарствах. Лекарства… Тот самый блистер с белыми таблетками без опознавательных знаков, которые он вчера так небрежно бросил на стол. Ве-что-то-там-ин. Чтобы крышу не сносило. Я снова посмотрел на холодильник. На дурацкую записку «обнови рецепт». На эти самые таблетки рецепт нужно обновить 25 числа? А сегодня-то какое? 24, вроде бы? Он что, в правду настолько раздолбан, что не может помнить даже этого? Или она просто следит за ним? Контролирует? Заботится так, как не заботятся о временных игрушках? На чём её забота о нём сводится? На доверии, на привычке, на любви, блять, в конце концов? На всём том, чего у меня не было и никогда не будет с ними. Я только временный гость в их постели, второстепенный персонаж в их истории. Просто дилдо, которое можно погонять для остроты ощущений, когда захочется разнообразия. В их тихие утренние ритуалы мне вход заказан. Но я всё равно видел трещины в стене их крепости. Особенно ту, что лежала в кармане его брюк в виде блистера. Сковорода зашипела – масло плюнуло на плиту, словно матерясь на меня и на весь этот бред, – и Мустанг поддел омлет лопаткой, кинув его на тарелку одним ловким движением запястья. Потом положил рядом обжаренный хлеб и, подойдя к столу, поставил тарелку передо мной. Бреда бы сдох от смеха, увидев такое зрелище: полковник Мустанг, Огненный, сука, Алхимик, готовит завтрак младшему лейтенанту Хавоку. Пиздец. Это уже что-то за гранью понимания, субординации и здравого смысла. Он просто поставил еду, взял со стола кружку с кофе и шагнул назад, опёршись бедром о тумбочку, и деревянная дверца жалобно скрипнула. Ткань его футболки чуть натянулась на боку, обнажив рельеф его мышц – для алхимика, просто щёлкающего пальцами, Мустанг был чертовски хорошо сложён. И самым стрёмным было то, что я на него пялился. Не как на начальника или даже не как на соперника. Чисто объект проклятого влечения, сводящий все мои извилины в один похотливый комок. Он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был заёбаным, но без привычной насмешки – просто констатация: ты всё ещё здесь, еблан, и ты проблема, но пока что терпимая, поэтому... - Ешь, Хавок, - сухо сказал он, заканчивая мою мысль, и я уставился на тарелку, словно там была неебически интересная головоломка, которую мне вдруг срочно понадобилось решить – вдруг от неё моя дальнейшая судьба зависит. Ну там, вдруг от этого зависит, выйду ли я отсюда на своих двоих или меня вынесут? Омлет пах охуенно, в нём было немного зелени, и даже была аккуратная хрустящая корочка по краям – все алхимики реально хорошо готовят или это было просто делом привычки? – но руки не слушались. Пальцы предательски дрожали, как после долгого запоя, и я тупо боялся взять вилку, переживая, что она выскользнет и со звоном упадёт на пол, завершая мой позор дополнительным звуковым эффектом. Из ванной донёсся звук фена – Риза приводила себя в порядок. Я всё-таки заставил себя схватить вилку. Первый кусок обжёг язык, но я даже не почувствовал вкуса, и начал жевать чисто механически, отключив мозг и уставившись в тарелку, чувствуя, как его взгляд скользит по мне, изучая каждое движение и каждый нервный вдох. Он наблюдал и решал, что теперь со мной делать. Ух-ух-ух, блять. - Спасибо, - хрипло выдавил я, не поднимая глаз. Под его взглядом яйца по вкусу стали напоминать шарики из ваты, которые я в детстве катал для местного фельдшерского пункта, когда наша семейная лавка получила заказ на медикаменты – вообще, насколько я помню, эту унылую хуйню тогда поручили старшему брату, но тот, будучи ебаным святошей, умчался дрочить под предлогом утренней молитвы, бросив всё на меня. И не то, чтобы я вату на вкус тогда попробовал, пока никто не видел, – я даже в детстве не был настолько долбоёбом, – но по текстуре это было именно оно: безвкусная, сухая хуета, застревающая в горле. Ужасно захотелось запить, но ни кофе, ни молочной хуеты на меня было не предусмотрено, словно полковник издевался надо мной, не давая миску воды для пса. Интересно, а он уже принял свою утреннюю дозу? Есть ли вообще эта утренняя доза? Или только вечерняя? Сколько раз в день эти таблетки вообще пьют? Может он сейчас держится только на кофе и воле, и мы всего в паре шагов от огненного апокалипсиса? Я хотел спросить, но боялся – скула всё ещё болела. - Ты сейчас похож на кусок говна, Хавок, - отозвался Мустанг, делая очередной глоток кофе. Я как зачарованный уставился на его дёрнувшийся кадык. Никогда не замечал, что он у него так ярко выражен, хотя, может, под формой и воротом рубашки просто не видно… И он сказал это спокойно так, беззлобно. Просто констатация факта, на который я ничего не ответил. А что можно было на такое сказать? Он, между прочим, прав. Я действительно говно, которое они по какой-то причине не смыли в унитаз, а оставили на ночь, но спрятали под крышкой, чтобы не воняло. И теперь я, как это самое говно, планировал ненавязчиво присохнуть к фаянсу, плотненько укрепившись. Фен умолк, и через пару минут, пока я давился омлетом, в кухню вышла Риза со слегка влажными волосами, уже собранными в её привычный пучок… или как там эта хуйня называется с заколкой? Я вообще в женских причёсках не разбирался, для меня существовало только несколько видов: распущенные, которые постоянно забивали нос и в рот лезли, если дама предпочитала позу наездницы; хвостик, который было удобно наматывать на кулак, если берёшь её сзади, и косичка – как у школьницы или у Стального, – этакий магнитик на педофилов, служащий для меня мгновенным стоп-сигналом. Ну и вот то, что было у Ризы обычно. Заколотое, строгое. Она уже оделась в форменные брюки и водолазку с высоким горлом – прятала засосы от него и от меня, – и выглядела свежо, собранно и совершенно, блять, неуязвимо. Словно вчера у нас ничего и не было. Словно она не лежала между нами, разбитая на мелкие кусочки от оргазмов, не хватала меня за волосы и не стонала в полубессознательном экстазе, пока он её трахал, не в силах закончить, а я на них смотрел и дрочил. Её взгляд скользнул по мне, и тут же перешёл на Мустанга, и ни капельки смущения в её карих глазах не было. Только лёгкая тень заёбанности от жизни и всего этого бардака, в который они впустили третьего. - Доброе, - сказала она, подойдя к столу и взяв свою кружку с чем-то молочным. Её голос был немного хрипловатым… это ото сна или от вчерашних криков? Криков, которые я вызвал, целуя её в шею? Криков, которые вырывались из неё, когда он её… Я сглотнул и уставился в тарелку, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от одновременно пошлых и невыносимо интимных мыслей. Я и так знал причину этой хрипоты. Я же был её соучастником. - Доброе, - кивнул полковник, и между ними промелькнул взгляд, полный какого-то беззвучного диалога. Она чуть приподняла бровь, словно спрашивая его «всё в порядке?». Он ответил дёрнувшимся веком – «пока да», – и скользнул взглядом по мне, вернувшись к ней – «надеюсь, он скоро съебётся». И она опустила ресницы, говоря короткое «ясно». Не нужно уметь читать мысли, чтобы понять всё это. Я в очередной раз чувствовал себя невидимкой. Сейчас я им мешал. Риза села напротив меня, отпив из кружки. Она не стала есть, просто сидела, обхватив кружку ладонями, словно греясь, и смотрела в окно на пасмурное утро за стеклом. Просто отключилась и ушла в свои мысли, которые – я был на сто процентов уверен – теперь крутились вокруг отчётов, стрельбища и того, как бы быстрее от меня отъебаться. И у неё был очень красивый профиль в этот момент… Тишина давила, и мне стало стрёмно, поэтому я быстро затолкал в себя остатки омлета, чувствуя только сухие комки, застревающие в горле, и отодвинул тарелку. - Мне… пора идти, - выдохнул я наконец, решив нарушить эту невыносимую тишину. Получилось громче, чем я хотел. Как будто я решил покричать в библиотеке, где принято только вежливо перешёптываться. Шумный долбоёб. - Кота кормить, - подсказал Мустанг, не глядя на меня, помешивая ложкой в своей почти пустой кружке. Я кивнул, сжав челюсть. И откуда он вообще узнал про жирного мохнатого пидора? От Бреды? Или полковник у нас местный пророк, который видит сквозь стены и знает всё о каждом солдате? Жуткая хуйня получается, ведь тогда я для него открытая книга, которую он уже давно прочитал до последних грязных страниц. - У тебя все штаны в рыжей шерсти, мамлей, - сухо добавил он, словно прочёл мои панические мысли. – И куртка тоже. Бреда, насколько я знаю, так не линяет. Выводы очевидны, нет? Пиздец. Он знал, что я просто одинокий парень с толстым рыжим котом, живущий в одной хате с толстым рыжим бро. - Тебя отвезти? - Риза перевела на меня отстранённый взгляд. - Да я на автобусе… - пробормотал я, опуская глаза, чувствуя, как начинает гореть лицо. Сидеть с ней в замкнутом пространстве машины, пахнущей её духами, в такой же тишине было бы хуже любой пытки. Да уж лучше трястись в вонючем автобусе, среди чужих людей, чем снова оказаться рядом с ней сейчас, спровоцировав очередной каменный стояк. - Как знаешь, - она пожала плечами и снова безразлично уставилась в окно. Мустанг допил кофе, убрал кружку в раковину с таким выражением, словно поставил финальную точку, и двинулся в ванную, на ходу снимая футболку. Я отвёл глаза, уставившись в стол, лишь бы не видеть бледную кожу и рельеф его мышц. Голый по пояс он уже не был для меня полковником, а становился просто Мустангом, и в этом было что-то невыносимо пидорское. Фу-фу-фу, поганые мужеложские мыслишки! - Чтобы был на службе к девяти, - бросил он через плечо уже из коридора. – Без опозданий. И приведи себя в человеческий вид. Приказ. Чёткий, ясный, без намёков на вчерашнюю игру с болью, унижением и мятной смазкой. Вчерашняя ночь с её стонами и его тяжёлым дыханием теперь тоже была закрыта, запечатана и отправлена в архив, как и предыдущая. Нужно было возвращаться к обычной жизни, надевать форму и играть роль младшего лейтенанта Хавока, делая вид, что моя вселенная не перевернулась с ног на голову. - Так точно, - на автомате выпалил я, и тело само вытянулось по струнке – дрессировка и годы муштры делали своё дело. Спина распрямилась, плечи отвелись, подбородок приподнялся. Я в душе мог пиздострадать сколько угодно, но тело всё равно помнило, кто тут главный, реагируя на тон и кнут дисциплины. Риза тоже поднялась, бесшумно подошла к раковине и начала мыть сначала его, а потом свою кружку. Мне здесь больше было нечего делать. Я выполнил свою функцию – мной подрочили и аккуратно отложили в стороночку, – а теперь вежливо и недвусмысленно выпроваживали. Возвращали в мою серую реальность, хотя мне не было дороги обратно. Я поплёлся в прихожую, натягивая на потную майку свою куртку, в которой вчера приехал, сбросив её на пол. - Хавок! – дверь ванной резко распахнулась, и высунулся взъерошенный Мустанг с зубной щёткой во рту и голый по пояс. По краям губ стекала белая пена, словно он как раз собирался выплюнуть, но что-то внезапно вспомнил. Было бы забавно, не будь так страшно, и я застыл, успев запихнуть руку только в один рукав, и теперь чувствовал себя полнейшим ебланом, пойманным на полпути к бегству. – На работе – только работа, ясно? – произнёс он, слегка шепелявя из-за щётки. – Никаких взглядов, никаких намёков. Ни хрена. Ты – солдат. Я – твой командир. Она – твой старший сослуживец. Всё остальное – бред и галлюцинации. Не вопрос. Последнее предупреждение. Если я сорвусь и подам вид, хотя бы одним взглядом напомнив о том, что было – всё накроется медным тазом. Пизда придёт мне, им и всему этому безумному хрупкому мирку, в который я так отчаянно вломился. Ему с его карьерой и демонами придёт пизда. Ей с её безупречной репутацией придёт пизда. И мне тоже придёт пизда, хотя у меня пока нет ни репутации, ни амбиций. Я кивнул, сжав челюсти так, что скулы даже свело. Горло сжалось от понимания, что настоящая игра только началась, и правила устанавливал только он. Единственным способом остаться в ней – подчиниться и стать идеальным солдатом, как она. Зарыть свою одержимость так глубоко, чтобы самому начать в свою игру верить. - Понял, полковник. Он кивнул и снова скрылся в ванной, захлопнув дверь. Я глубоко вдохнул, выдохнул, надев второй рукав, и вышел на площадку. Дверь закрылась, отделив меня от их мира прочным металлическим щитом. Спускаясь по лестнице, пахнущей старой штукатуркой и застойной мочой, я уже думал не о Ризе, не о вчерашней близости, и даже не о Мустанге. Перегруженный мозг цеплялся за что-то простое и бытовое, и я думал о своём коте – о рыжем, вечно голодном засранце, который уже наверняка выел своими орами мозг Бреде, а тот теперь, проснувшись от этого в плохом настроении, заебёт меня в ответ по полной программе – и за утренние концерты кота, и за моё отсутствие, и за то, что я просто есть. Вот такая у меня предсказуемая реальность… На улице моросил противный дождь. Вода затекала за воротник, сползая струйками по позвоночнику, и куртка уже начинала липнуть к спине, но я почти не чувствовал холода, потому что горел внутри. Мне отчаянно – буквально до трясучки – захотелось закурить, причём не столько ради никотина, сколько чтобы занять рот хоть чем-то, перебив вкус омлета на языке. И чтобы притупить чувство нахлынувшего стыда. Я потянулся в карман за пачкой сигарет, но там ничего не было кроме ключей и каких-то денег. Пусто. Я застыл посреди тротуара, позволив паре раздражённых прохожих меня обогнать – один мудак, цокнув языком, задел меня плечом, – и выдохнул белый пар сквозь зубы. Блять. Пришлось вместо остановки топать по мокрому асфальту до первого попавшегося ларька с решёткой на окне, чтобы купить себе раковых палочек, и я ткнул пальцем в привычную синюю пачку. - Синих нет, - сипло отозвался хмурый продавец, покачав головой. – Завезём только послезавтра. Или к пятнице. Ну блять… даже в этом дерьме мне отказывали. - Давай тогда… - я бегло оглядел ассортимент – в основном было много новомодных пидорских с какими-то вкусовыми кнопочками, фруктовыми ароматами и яркими обёртками, в которых я совершенно не разбирался и почему-то они сразу вызывали отторжение. Блять, я как будто пришёл не за сигаретами, а за конфетами! - Любые, - буркнул в итоге, просунув в окошко смятую купюру. - Красные есть, - продавец, не глядя, шлёпнул на прилавок ярко-алую пачку. Агрессивная такая, ядовитая, не то что мои «синие». Эти вонять сильнее будут – для окружающих, естественно, сам-то я принюхался давно уже. А ещё от них першить в горле будет – кашлять буду как сифозная собака, – а башка гудеть, словно после удара. Я взял пачку, и пластиковая плёнка хрустнула в пальцах, разрываясь с удовлетворяющим звуком. Чиркнул зажигалкой, и пламя дрогнуло от ветра, но сигарета всё-таки задышала. Первая затяжка обожгла горло так резко, что у меня слёзы выступили. Я закашлялся и согнулся, но, выпрямившись, затянулся снова – глубже. Едкий крепкий дым заполнял пустоту внутри. Становилось легче. Идеально. Всё в моей жизни становилось крепче и жёстче. Так зачем ещё и сигаретам, что теперь убьют меня чуть быстрее, оставаться исключением? В автобус я забрался с трудом, еле втиснувшись между какими-то воняющими соляркой и потом работягами с ночной смены и бабкой с огромной корзиной, полной яблок, которая врезалась мне в бедро при каждой остановке. Ещё кто-то наступил на ботинок, кто-то ткнул локтём в бок, но я даже не огрызнулся. Тупо не было сил злиться на эту бытовую хуету. Я стоял, вцепившись в холодный поручень, чувствуя, как ноет скула при каждом торможении, и таращился на капли, стекающие по замызганному стеклу, видя в них отражение её профиля у окна, его спину в дверном проёме, магнитик-рыбку на холодильнике, и на каждой остановке, когда в салон вваливалась новая толпа людей, мне всё казалось, что кто-нибудь сейчас ткнёт в меня пальцем, говоря: вот он - еблан, которого вчера трахали и унижали, а сегодня-таки отпустили домой… Я, блять, даже башку в плечи вжимал, стараясь стать меньше и незаметнее. Мир снаружи был плоским и унылым, а настоящая жизнь – такая пьянящая и смертельно опасная, – осталась там, в той квартире. А я ехал обратно в свою пустую реальность, снова чувствуя себя использованным гандоном, который выбросили после применения. Только теперь к этому чувству добавилось смиренное ожидание следующего раза, потому что я всё равно знал, что вернусь. Дома меня встретил рёв. Не кота – Хайманса. Он стоял посреди кухни в растянутой майке и застиранных трениках, с ложкой в руке и с таким лицом, будто собирался меня этой же ложкой переебать, пока я снимал промокшие ботинки. На столе стояла тарелка с недоеденной овсянкой, а на полу сидел рыжий ублюдок, орущий так, будто ему электроды к яйцам прицепили и теперь пытали током. - Где ты, блять, всю ночь шатался, мудак?! – Бреда даже не дал вдохнуть, накинувшись на меня с праведным гневом. Его вопли перекрыли даже кошачий ор. – Твой ебучий хорёк орёт уже три часа без перерыва! Три, блять, часа! С пяти утра этот пидор орёт, и я думал его уже в окно выкинуть! - Так и хуйнул бы, - хрипло отозвался я, скидывая мокрую куртку на спинку стула. Кот, услышав мой голос, мгновенно заткнулся, прекратив концерт, и принялся тереться о мои голые щиколотки, издавая победное урчание. – Только он бы тебя, наверное, с собой утащил… - Вот чего он хочет, скажи мне? Чего?! – Бреда ткнул ложкой в сторону железной миски, доверху полной сухого корма. – Смотри, блять, с вечера полная! Он даже не притронулся. - У тебя никогда не было котов, Хайс, – я прошёл мимо него, открыл шкафчик и подсыпал ублюдку корм, помешав пальцем, чтобы аромат свежего перебил вчерашнее. Рыжий тут же уткнулся мордой в миску, забыв обо всём на свете. - Где ты был? – Хайманс прищурился, встав вплотную и перекрыв мне доступ к холодильнику, на котором никогда не было никаких записок с напоминаниями и миленьких магнитиков, а был один – здоровый такой, размером почти с мою ладонь – с изображением красот – если сраные степи, каньоны, заваленные мусором, и мутную речку-говнотечку можно было так назвать – Западного региона, который мамка Бреде в своё время прислала в напоминание о родном краю, хотя сам Хайс назвал пейзаж унылым говном. - Бегал, - буркнул я, стягивая вонючие носки и выбрасывая их в помойное ведро – оставить их сушиться на батарее было бы настоящим военным преступлением. - И это тебе во время ночной пробежки ебальник набили? – Бреда снова прищурился, оглядывая меня с ног до головы, и я машинально потрогал скулу. – Ты себя вообще в зеркало видел? Я нехотя покосился на своё мутное отражение в дверце духовки – бледное, осунувшееся лицо с кругами под глазами и свежим синяком на скуле – если бы не он, я был бы похож на человека после долгой болезни. А сейчас я был похож на обыкновенного еблана, которого недавно отпиздили в какой-то подворотне. - Иди на хуй, Хайс, - тихо выдохнул я, опустившись на табурет, и упёрся локтями в колени. – Есть кофехуёк или чай какой-нибудь? Бреда помолчал секунду, а потом молча поставил передо мной кружку с холодным кофе. - Что, алкаш, сушняк? – уже без прежней ярости спросил он. - Он накормил меня завтраком, - зачем-то сказал я, посмотрев сначала на кружку с прилипшей рыжей кудрявой волосиной, потом на кота, который жадно хрустел своим кормом, а потом снова на кружку. Или мохнатый по столу скакал в своём голодном обмороке, или Хайс яйца свои возле кружки начёсывал – мне было как-то похуй, я не из брезгливых, поэтому я отхлебнул кофе, скривившись больше от его вкуса, чем от волоса, сразу застрявшего между зубов. Это было больше похоже на бред, хотя для меня это было просто констатацией самого шокирующего факта этого утра. Но всё равно неудивительно, что воцарилась гробовая тишина. Бреда замер в недоумении, словно я ему сообщил, что наш полкан по утрам доит невидимых розовых единорогов у себя на балконе. Блять, да даже кошак на секунду перестал хрустеть, покосившись на меня зелёными глазищами. - Чего? – тупо спросил он, медленно опустившись на соседнюю расшатанную табуретку, и та жалобно скрипнула под его задницей. - Он приготовил омлет, - пояснил я, чувствуя, как меня окутывает апатия. – С зеленью какой-то. И хлеб даже пожарил на сковородке. Аккуратно так… А ещё… - я сделал новый глоток кофе, скривившись, – на холодильнике у них магнитик. Рыбёха такая забавная… Хайманс молча ткнул ложку в застывшую кашу – та стала такой густой, что она встала вертикально, как ебаный флагшток на ебаном плацу. Теперь он смотрел на меня не как на друга-долбоёба, которого требовалось встряхнуть за шиворот и привести в чувство парой крепких затрещин, а как на какого-то постороннего еблана, у которого окончательно крышу сорвало. Он растерялся. А может даже и испугался того, во что я превращаюсь и в какую глубокую жопу лезу. - Мустанг… - Бреда открыл рот, потом закрыл и снова открыл, словно перебирал в голове варианты с чего вообще начать этот абсурдный допрос. – Нажарил тебе яичницу… - Омлет, - мгновенно поправил я спокойно, выковыривая волосину из зубов ногтём и разглядывая её безо всякого интереса. Ну, вроде кошачья. Не лобковая, слава богу… – Это же немного другая хуйня. Ну, там молоко же, кажется… или что-то такое. Мамка когда-то говорила, что это чтоб пышнее было. - Ебануться, - выдохнул Хайманс. – Ты не просто там трахаешься с ними. Ты, блять… завтракаешь у них. Как воскресный член семьи что ль? Так дико и одновременно точно, что меня передёрнуло. Как будто током ёбнули немножко. Даже мышцы на спине свело. Нет. Я не был членом семьи. Я был просто гостем. Непрошенным, нежеланным, не вписывающимся. Просто временная проблема. Но факт оставался фактом, пусть и нелепым: я сидел за их столом и ел их еду. И видел, как выглядит утро этих людей изнутри – не на службе, а дома в мятой футболке и с растрёпанными волосами. - Потише, бля, - пробормотал я, снова отпив кофе, осадок на дне у которого был горьким и отвратительным. – Я просто проснулся. А он уже готовил. И всё. - А она? Сидела с тобой рядышком и подавала тебе салфеточку, блять? – Бреда схватился за голову, сминая свои рыжие волосы. – Наливала тебе молочка в стакан? «Кушай, Жанчик, не стесняйся»? - Она попозже вышла, - отозвался я, вспомнив, отстранённый профиль Ризы и как она смотрела в окно, обхватив кружку руками. – Мы почти и не разговаривали толком. - И, блять, слава богу, что почти не разговаривали! – Хайс фальшиво ахнул, резко вскочив и начав мерить шагами нашу крошечную кухню от плиты к холодильнику и обратно. – Это же меняет всё, конечно! Просто молча пожрали, как добрые соседи, которые всю ночь долбились втроём! Здорово-то как, еблан! Очень мило и по-семейному! Его сарказм обязательно бы меня задел раньше, и я, скорее всего, дал бы ему в табло, чтобы он прекратил пиздеть, но сейчас мне было как-то похуй. Я просто сидел, завернувшись в кокон из своей апатии, и наблюдал, как он мечется по кухне как пёс, которому срочно приспичило посрать, но хозяина ещё нет дома, чтобы ввести на улицу. Даже жалко его как-то стало. Ну, он же хороший малый, а вот друг у него долбоёб. - Они тебя выпнули? – Бреда резко остановился, упёршись руками в стол и шумно выдохнув. – Сказали тебе «спасибо, давай до свидания»? Или ты уже сам свалил, когда они пошли в душ вместе? - Мне нужно было покормить кота, - честно ответил я, и это прозвучало самым идиотским, но правдивым аргументом. – И ещё на службу к девяти. И без опозданий. - Короче, ты просто слился после всего, - констатировал Бреда. Ну… да. После всего я просто слился. После унижения у стола, когда холодная поверхность врезалась в скулу, а его вес придавил так, что я думал, будто рёбра треснут. После мятной смазки, жгущей мой стручок адским пламенем, что мне казалось, будто он к утру облезет и отвалится, как после сильнейшего ожога какой-то там степени. После её потерянного взгляда, когда она смотрела сквозь меня, уже не видя, и его холодных и шершавых от ожогов пальцев, знающих каждую точку на её теле. - Я послушный и хороший мальчик, Хайс, - я наконец посмотрел в его тёмные глаза. Странное дело… Была у меня пара рыженьких девчонок в своё время – ещё до того, как я угодил под командование Мустанга с его экзотичной внешностью для наших краёв, не оставившего мне, деревенскому мальчишке, никаких шансов. В его присутствии все девчонки, на которых я имел планы, начинали сразу течь и отфутболивать дурачка-просточка к чёрту, даже не посмотрев в мою сторону. И у всех этих красавиц были зелёные глазки, отчего я долгое время думал, что это обычный такой стандартный набор для всех рыжих. Ну, вроде – ага, у тебя огненные волосы? На тебе два прекрасных изумруда, чтобы подчеркнуть всю твою контрастную красоту! И я даже долго думал, что это как у типичных породистых аместрийцев – светлые волосы и голубые глаза, а значит натуральный, стопроцентный аместриец, безо всяких примесей других народностей. А у Бреды глаза были тёмные. Странный хрен. Хайманс замер, и его лицо исказилось от жалости. Губы поджались, брови сдвинулись. Даже злости в глазах не осталось. - Жан… - тихо сказал он моё имя, и меня передёрнуло снова, потому что с такой же интонацией говорила Риза. – Дружище… ты же не хочешь так. Ну в самом деле. Это же пиздец какое дерьмо. Это унизительно. - Ага, - согласился я дрогнувшим голосом. – Унизительно пиздец. Мне стыдно. Мне страшно. Мне теперь даже от самого себя противно, но… - я заткнулся, стиснув зубы, не в силах выговорить это «но» вслух. Не перед ним. Да даже не перед собой, блять! Но… когда Мустанг лишил меня воздуха в кабинете, и мир поплыл, а в глазах потемнело, я почувствовал себя живым. Но… когда она схватила меня за волосы, и я понял, что я нужен. Хоть так. Хотя бы в такой роли. Но… когда я был в их квартире, дышал их воздухом, ел их еду и видел их этот молчаливый союз – это было единственное место, где я хоть как-то существовал не как армейский клоун или винтик в механизме, а как часть чего-то большего… - Но ты туда вернёшься, - глухо закончил за меня Бреда, уже ничего не спрашивая. Он понял. До него наконец-то дошло, что его лучший друг, его брат по оружию и тот, с кем он делит и самогон из сахарной свёклы, и дешманскую квартиру, – выбрал добровольное рабство. И вытащить его оттуда силой уже нельзя, потому что он не был пленником. Я был добровольцем. - Ага, - повторил я на выдохе, снова опустив голову и уставившись на трещину в линолеуме, которая шла от холодильника прямо к моим ногам – ух, символично как, блять… Рыжий постоял ещё минуту, тяжело дыша, раздувая ноздри, и сверля взглядом стену над моей головой, словно там можно было отыскать объяснение всей этой хуйни, а потом резко развернулся и подошёл к плите, включив чайник с громким щелчком. - Ладно, - буркнул он, не поворачиваясь. – Ладно, в рот тебя ебать. Пиздуй – приводи себя в порядок, переодевайся. А то опоздаем, и тогда полковник ещё и меня в жопу трахнет. - Мустанг не пидорас, - прошептал я, глядя, как мой кот вылизывает миску до блеска, и его шершавый язык ловко скользит по дну, выискивая последние крошки. И, сука, в голове сразу всплыло, как блестели губы и подбородок у полковника, когда он оторвался от кончившей Ризы… Это дерьмо сводило меня с ума. - А ты? – он резко обернулся, впившись в меня тяжёлым взглядом. Я медленно поднялся, и суставы заскрипели, словно меня действительно нещадно отпиздили в какой-то грязной подворотне. - Я тоже люблю пиздёнки, - прошипел я, выдержав его взгляд. – Но, походу, теперь не только их, - и, не дожидаясь пока Хайс отойдёт от глубочайшего ахуя – его лицо застыло в таком выражении, словно я на его глазах сожрал живого таракана, запив его кофе с лобковыми волосами, – развернулся и поплёлся в ванную. Мне нужно было сбрить щетину, замаскировать синяк на скуле – если получится, конечно, – и снова нацепить на себя маску нормального человека, не обременённого ебучими проблемами. По крайней мере, видимыми. Я захлопнул дверь ванной, не запирая её – замок сломался ещё тогда, когда пьяный Хайс ввалился сюда и пытался отодрать меня от раковины, в которую я блевал вместо унитаза, – и включил свет. Лампа пару раз мигнула, а потом наконец тускло загорелась, отбрасывая уродливые тени на стены. Я сразу включил душ. Вода была ледяной – наш бойлер подох ещё весной, но всё не было ни денег, ни желания починить его, поэтому мы просто научились с этим жить без особой надежды что что-то изменится. Я сунул под струю голову, и холод обжёг кожу, словно меня ошпарило, но только наоборот. Я стоял так несколько секунд, уткнувшись лбом в ледяной кафель, чувствуя, как вода стекает по вискам, по носу, по губам и дальше – по шее, груди, животу. Она смывала пот, запах чужой квартиры, липкость, но ни стыда, ни страха перед самим собой убрать не могла. Я выпрямился, проведя ладонями по лицу. Пальцы уже онемели и почти ничего не чувствовали, а в зеркале, замызганном брызгами и известковыми разводами, отражение дрожало и расплывалось. Я снова потрогал багровый синяк на левой скуле и тут же вспомнил и мгновенную темноту в глазах, и его вес, придавивший меня к столу, и его дыхание прямо в ухо, пахнущее виски: Ты же знаешь, как я обычно решаю проблемы, Хавок? Я с силой потёр скулу, пытаясь разогнать кровоподтёк, но сделал только хуже и больнее. На полке валялось всякое барахло: полупустые тюбики, ржавая бритва, дезодорант Бреды с оторванным колпачком, пачка лезвий. И компактная пудреница, которую когда-то забыла… какая-то девчонка. Какая? А я, блять, уже не помнил. И не хотел даже вспоминать. Не моя подружка. И уж точно не Хайса – его девочки обычно не таскали с собой полную сумку косметики. Ай, блять, не важно! Она лежала тут месяцами, никому нахуй не всравшаяся. Я взял её и открыл крышку с потёртым узором. Внутри было маленькое зеркальце и какой-то вкусно пахнущий блинчик. Почти не тронутый. Но как-то это было по-пидорски… Я с внезапным отвращением швырнул пудреницу в угол, и она стукнулась о кафель и раскрылась, рассыпав облачко ароматной пыли, которое медленно осело на пол. Еблан. Просто конченый еблан. Я намылил лицо старым куском мыла – оно почти не пенилось, давая только жирную плёнку, – и взял опасную бритву Рыжего. Движения получались неточными, потому что замёрзшая рука хреново слушалась. Лезвие скребло по щетине и оставляло на коже красные полосы раздражения. Я водил им по щекам и под подбородком, думая не о том, что делаю, а о том, как легко этим лезвием сейчас можно перерезать себе глотку. Просто провести чуть глубже. Чуть сильнее нажать. Было бы тихо, если не считать хрипов и бульканья. Быстро. Кровь смешалась бы с мыльной пеной и водой, стекла бы по груди, исчезла в сливе - и всё бы закончилось… Этакий запасной вариант, на случай, если всё окончательно пойдёт по пизде. Заманчиво, что просто неебаться… Я резко одёрнул руку, смыв пену, и на лице осталось несколько мелких порезов – я всегда хуёво брился, если нервничал. Синяк теперь стал ещё заметнее, и, плюнув на всё, я просто промокнул лицо жёстким полотенцем, растерев скулу до красноты. Пусть видят этот фингал. Пускай думают, что я подрался в баре, где пытался снять очередную шлюшку. Стручок за время бритья окончательно съёжился от холода и стресса, вызвав у меня горькую усмешку, когда я глянул вниз. Теперь его недели две с фонарём придётся выискивать, чтобы просто поссать сходить – придётся нащупывать, гадая, куда же хрен умудрился втянуться, не отвалившись после вчерашнего жжения. Хоть какая-то передышка будет от этих ебучих стояков, сводящих меня с ума и делающих заложником собственных яиц. Я глубоко вдохнул и расправил плечи. Пора было одеваться и делать вид, что ничего не было. Что фингал - всего лишь следствие мужской разборки. Что внутри не бушует эмоциональный пожар. Я вышел, наспех намотав на бёдра полотенце. Кожа была красной от холода и трения, а волосы, высыхая, стали колючими и торчали в разные стороны, делая меня похожим на ежа. Бреда, уже одетый и прислонившийся к косяку, снова протянул кружку с дымящимся чаем, не глядя на меня. - Через десять минут выходим, - буркнул он, и я молча взял кружку, делая глоток. Чай был обжигающим и вкус почти не чувствовался, словно заварку уже использовали в десятый раз, но мне теперь было насрать. Я допил его залпом и поставил пустую кружку на стол, вытирая рот тыльной стороной ладони. Моя маска снова была на месте. И дорога до штаба прошла в молчании. Хайс вёл свою раздолбанную машину, яростно давя то на газ, то на тормоз, вписываясь в повороты так, что меня долбило лбом о дверцу. Он словно вымещал на железяке всю свою злость и беспомощность, а я просто сидел, уставившись в окно, по которому струились грязные потоки от дождя, и курил, периодически давясь и кашляя от едкого дыма. Мы вошли в здание, и я машинально поправил расстёгнутый китель, готовый в любую секунду застегнуть его обратно, если из-за угла появится тень какого-нибудь важного начальствующего хуя, чей взгляд мог заметить малейшую неопрятность и устроить по этому поводу разнос. Мы шли по длинному коридору к своему кабинету, и, играя роль, я заставлял себя идти чуть вразвалку, как всегда, чуть подняв подбородок. - Ого! – Фьюри тут же оторвался от своего шипящего приёмника, стоило нам переступить порог кабинета. Блестящие от любопытства карие глаза уставились прямо на мой синяк. – Это кто Вас так разукрасил, младший лейтенант? Девушка на танцах не оценила комплимент? Ожидаемо, блять. Все взгляды сразу устремились к моему лицу – даже Риза бросила быстрый обеспокоенный взгляд со своего места, отложив бумаги в сторону, а вот Мустанг лишь незаметно ухмыльнулся уголком губ, продолжая читать какой-то рапорт. Бреда больно ткнул меня локтём в рёбра, требуя действий. Нужно было срочно высрать любой из вариантов, что я продумывал в машине, пока мы ехали. - А, это… - я хрипло засмеялся, постукивая пальцем по скуле. – Да, огонь-деваха попалась, я еле отбился. Фарман тихо засмеялся, Мелкий подавил смешок – шутка сработала, и я плюхнулся на своё место, улыбаясь во весь рот и отшучиваясь, продолжая нести какую-то хуйню, хотя внутри всё скрючилось от напряжения и лжи. Я пиздел, что моя вымышленная бабёнка из бара была просто дикой пантерой, и что мне едва хватило сил её усмирить, а сам думал о том, как полковник прижал меня к столу, а я позволил это сделать, так и не отбившись, потому что был слишком напуган. И сам подсознательно хотел этого. Хайманс молча сел рядом, видя мою истеричную клоунаду насквозь, но тоже играя свою роль. Раздражённый, но свой урод, случайно узнавший тайну трёх других уродов и теперь вынужденный тащить это знание. Он заворчал, что мы слишком громко треплемся, и что скоро терпение у нашего полковника иссякнет, и мы все отправимся драить сортиры до блеска, пока языки не отвалятся и губы не отсохнут от хлора. Но Мустангу было совершенно похуй на нашу болтовню – он продолжал сверлить взглядом рапорт в своих руках с непроницаемым лицом, и это нравилось мне всё меньше. - Хм… - он дочитал рапорт, медленно перевернул страницу, ещё раз пробежавшись цепким взглядом, и поднял голову. В кабинете сразу же стало тихо, Фьюри даже свой приёмник сделал каким-то образом потише, чтобы тот не шипел. Та самая тишина перед бурей или ещё каким-то неприятным дерьмом. Полковник поднялся из-за стола и прошёлся вдоль шкафов с документами, сцепив руки за спиной. Я наблюдал за ним краем глаза, чувствуя, как всё внутри сжимается. Он был неестественно расслаблен, словно готовился к тому, что нас сейчас будут ебать. Всех разом. В очко без смазки и предупреждения. В рапорте, должно быть, написано какое-то дерьмо. Что-то явно хуёвое, потому что даже Хоукай напряглась – я видел, как её пальцы сжали бумагу, которую она держала. Плохой знак, если её, всегда такую собранную, это тоже обеспокоило... - С восточного сектора пришёл запрос, - начал он спокойно – слишком, блять, спокойно! – Местные гарнизоны требуют проверки. Зафиксированы нестыковки в поставках. Плюс есть информация, что в том районе могут быть несколько возможно перспективных алхимиков, которых можно завербовать, - он остановился у окна, глядя на серый дождь за стеклом. – Мне требуется лично туда съездить и посмотреть, что там происходит, приняв решения на месте. Командировка на Восток. Ещё и ебеня какие-то, наверное, где цивилизация заканчивается на вывеске почты, которую и привозят-то раз в две недели. - Я беру с собой лейтенанта Хоукай, - продолжил он, даже не оборачиваясь. Естественно. Как будто был хоть один вариант, в котором он бы поехал куда-то без неё. Она же его правая рука, которая его защитит, наставит на путь истинный… ну и подрочит ещё, хотя я старался об этом не думать. Риза спокойно кивнула, уже записывая что-то в блокнот, словно всё это было обсуждено и решено ещё вчера до моего прихода. Наверно, так оно и было. Ну ладно. Это стандартный расклад. Они уезжают, а я остаюсь здесь – меня или Бреду, естественно, временно поставят за старшего в команде, пока не подсунут какого-нибудь хуя званием повыше, – и работаю, стараясь не думать о них и радуясь, что мне не нужно торчать с ними в одном кабинете днями напролёт. Там может дурь из башки подвыветрится… Хотя что-то мне в это слабо верилось. - Хавок, – Мустанг развернулся, сделав шаг к нашим столам. Ага, значит, за главного всё-таки оставит меня. Ну, неплохо. Может теперь даже иногда получится съёбывать на час пораньше. - Полковник? – я поднял голову, но получилось слишком резко. Он внимательно смотрел на меня, прикидывая, насколько удобно меня использовать. - Ты едешь с нами. И в кабинете снова повисла тишина, а у меня внутри всё резко ухнуло куда-то вниз, забурлив в кишках. Сердце заколотилось так, что его, наверное, можно было услышать в соседнем корпусе. Фьюри застыл с наушником в руке, Фарман нервно заморгал, а Бреда повернул голову и уставился на меня с таким лицом, будто я сообщил им всем о том, что залетел от Святого Духа и теперь жду двойню. - Я думал… - блять, я даже не сразу понял, что собираюсь возразить. Я думал остаться. Думал, что меня точно вычеркнут, хотя бы на время. Думал о передышке и о том, чтобы не чувствовать это магнитное притяжение, которое рвало меня на части изнутри. - Я знаю, что ты думал, - холодно перебил полковник, и его губы тронула безрадостная усмешка. – Но ты нужен мне там, - он замер около нашего стола, разглядывая разбросанные бумаги, никак не прокомментировав нарисованный мною хуец в фуражке на одном из черновиков. – Ты родом из Хинтерзе. Ты знаешь те места, менталитет и местный говор. Будешь полезен как проводник и переводчик с деревенского на человеческий. А ещё, в случае возможного конфликта или нештатной ситуации, у меня будет защищён тыл, - Мустанг бросил короткий взгляд в сторону старшего лейтенанта, - и перед, - его чёрные глаза снова упёрлись в меня. Охуеть аргументы. Я и правда вырос в тех восточных ебенях, зная каждую кривую тропинку и местный быдло-диалект. Происхождение, которого я всегда стеснялся, и мой грубый акцент, от которого я избавлялся годами, чтобы не выглядеть тупым деревенщиной, чудом попавшим в цивилизацию, вдруг стали моими козырями и причинами, по которым он мог легально – по служебной, так сказать, необходимости, – взять меня с собой. Мне даже крыть нечем. И всё, сука, логично, всё по делу, без намёка на личное – только холодный расчёт, включающий меня, как полезного солдата, выросшего в тех восточных ебенях. Ни больше, ни меньше. Он тащил меня с собой прямо в эпицентр их совместного бытия на несколько дней, а то, может, и недель, зная, что у меня не будет возможности сбежать к своему коту из замкнутого пространства поездов, машин и гостиничных номеров. Я буду на глазах. Всегда. И в полном их распоряжении. - Ты хороший солдат, Хавок, - продолжил полковник, возвращаясь к своему столу и снова взяв в руки рапорт. – Не самый умный, но исполнительный. А ещё умеешь держать удар и хороший стрелок. - Так точно, - выдавил я, чувствуя, как челюсть сжимается сама собой. Риза мельком посмотрела на меня, и я откинулся на спинку стула, чувствуя привычное дурное ощущение тревоги и обречённости. Блять, я влез в это дерьмо сам. Добровольно и отчаянно. И теперь меня брали с собой в командировку. - Вот блять… Я даже не сразу понял, что сказал это вслух и осознал только тогда, когда Бреда бросил на меня быстрый взгляд из-под нахмуренных рыжих бровей, а Фьюри сделал вид, что вообще ничего не слышал, с преувеличенным интересом уткнувшись в приёмник. Один только Мустанг поднял голову от бумаг – медленно, как хищник, уловивший слабый звук в чаще, - и его ручка замерла над документом. - Чем ты недоволен, младший лейтенант? – спокойно спросил он, и я выдохнул, потерев лицо ладонью, вздрогнув, когда пальцы коснулись скулы. - Я, походу, влип, да? – буркнул я, уже не пытаясь прикрыться юмором, глядя ему в глаза и ожидая колкого замечания или холодного напоминания следить за своим острым языком, но полковник рассмеялся, словно его действительно развеселила моя обречённая прямота. - Возможно, - отозвался он, откидываясь на спинку кресла и складывая пальцы домиком, и посмотрел на меня, прищурившись. – Но раз уж ты из Хинтерзе, и мы будем недалеко оттуда… - он сделал театральную паузу, наблюдая за моей реакцией, – может быть, я отпущу тебя в отпуск. На сутки, естественно, - он усмехнулся, и его взгляд скользнул по моей синей скуле. – Заедешь к родным, отметишься, что жив и относительно цел. Мать-то, наверное, волнуется. - Вас понял, - я кивнул, уже почти его не слушая, потому что внутри всё застыло и покрылось инеем. Я подумал о доме. Всерьёз так подумал. И не о здании, а о самом ощущении, что уже почти стёрлось, сменившись нашей с Бредой съёмной хатой. О лицах, которые не видел уже несколько лет, если не считать того дня, когда родители, получив извещение, приехали ко мне на вокзал, узнав, что меня причислили к Восточному штабу под командование выскочки по фамилии Мустанг. В их глазах тогда была и гордость – сынок-то не сдох где-то в канаве Централа, пока учился, и даже попал не в жопный гарнизон на краю страны, а в Восточный штаб, – и ужас одновременно, потому что Огненный Алхимик в наших Ебенях был призраком Ишвара. Отец мне тогда ещё руку молча пожал. Крепко так сжал… И ладонь у него была шершавой от постоянной работы. А мама, плача, сунула мне в вещмешок свёрток с домашним печеньем, которое потом крошилось там ещё неделю, пока его не сожрал оголодавший рыжий Толстяк. А вот мой старший братец так и не соизволил показаться за всё время, залупившись на меня окончательно – я ведь пошёл в армию, а значит самовольно выбрал оружие и сторону, где допускается смерть, а его строгая вера такое не прощает, воспевая мир и жизнь любой ценой. Мы не разговаривали с тех самых пор, но я всё равно, сука, немного даже скучал по этому упрямому мудаку, который вычеркнул меня из своей жизни. В любом случае, выбора у меня не было, и теперь эта мысль крутилась в голове заезженной пластинкой, бросая меня то в холод, то в лихорадочный жар. Я не мог отказаться. Да и по какой причине-то, блять? Полковник Мустанг, вот Вам рапорт, в котором я прошу отстранить меня от командировки, потому что я, видите ли, боюсь снова захотеть Вашу женщину – а то, чёрт побери, и Вас самого – и впасть в истерику на глазах у вас обоих? Смешно. Это долбоебизм чистой воды даже для меня, хотя я всю жизнь был ещё тем ебланом. Остаток дня я заполнял бумаги, выводя в графах каракули, которые и сам через минуту уже не мог разобрать. Иногда, не задумываясь, рисовал всевозможные писюны разной степени кривизны, длины и унылости на черновиках, и слушал болтовню команды, но всё моё внимание целиком было приковано только к двум точкам в комнате. К нему и к ней. Он отдавал распоряжения, подписывал приказы своим резким почерком, трепался по телефону с кем-то из Центрального штаба, и иногда его безразличный взгляд скользил по мне, отчего у меня каждый раз внутри что-то дёргалось. А вот она была тише обычного, больше смотря в окно или в бумаги, почти не участвуя во всяких обсуждениях – только кивала или односложно отвечала, – и один раз едва заметно вздрогнула всем телом, когда я, неловко потянувшись, с грохотом уронил папку. Бреда со мной не заговаривал, только обменивался короткими фразами по делу, но я всё равно чувствовал его обеспокоенный взгляд. Он видел, как я исхожу на говно в душе, и ничего не мог с этим поделать, даже не зная, как мне помочь. Да я бы и сам не позволил, наверное… - Ну что, проводник хуев, - буркнул рыжий, хлопнув меня по плечу, когда мы уже собирались домой в конце дня. – Восток ждёт. Готов повидать родные края? - Ага, - отозвался я. – Ебеня зовут своего заблудшего героя. А дома ублюдок встретил меня требовательным мяуканьем, и я молча, так и не включив свет на кухне, насыпал ему корм, слушая, как он жадно жрёт, громко похрустывая, и думал о том, что с завтрашнего дня кот останется на попечении Хайса на несколько дней. Если подумать, то в моей жизни кот был единственным, кто не ждал от меня ничего, кроме еды и редкой ласки. У него вообще было всё просто и ясно. Он орал – он получал еду. Он хотел спать – он забирался на мою грудь. Он хотел полизать яйца – он лизал… Его мир был ограничен миской, диваном, солнечным лучом на полу и мной. Без Востока, без Мустанга с его холодными руками, без Хоукай и её запаха, сводящего меня с ума, и без взглядов, от которых всё внутри в узел сворачивалось. Завтра я поеду на Восток. Туда, откуда так старательно съебался когда-то, чтобы не пахать всю оставшуюся жизнь разнорабочим в семейном магазине всевозможной хуйни. Туда, где остались дом с подтекающей крышей, заёбанные родители и брат, который предпочёл вычеркнуть меня, чем смириться с моим выбором. И я поеду с ними – с Мустангом, который держит меня за яйца, даже когда улыбается, и с Хоукай, которую я не имею права хотеть, но продолжаю страстно желать вопреки всему. И отказаться я не мог, даже если бы и захотел, потому что тогда это означало бы окончательный разрыв и их потерю. А я был болен и зависим от них. Я выдохнул и прислонился лбом к прохладному косяку, чувствуя, что окончательно влип.