Паутина

Тронулся… К счастью, пока только поезд, а не я. И тронулся так тихо, что я даже не сразу это понял, потому что никакого привычного рывка и никакого железного лязга, от которого обычно зубы сводит, не было – просто в какой-то момент за окном всё начало медленно ехать назад. Я сидел, уткнувшись лбом в прохладное стекло, и наблюдал за исчезающими прямыми улицами с одинаковыми жилыми домами, созданными по одному долбоёбскому проекту и у которых обязательно были один-два балкона, заваленных хламом или с бельём на верёвках – в основном стандартные белые простыни и  какие-то цветные тряпки, свисающие, как флаги, – и за рекламными щитами с улыбающимися рожами всяких ублюдков, обещаниям которых уже давно никто не верил. Ну или это я сам слишком верил наивным политическим мечтам нашего полковника – мини-юбки у женщин-офицеров охуенная идея, на самом деле, – отчего все остальные в моих глазах выглядели какими-то пиздаболами… А потом город начал сдавать позиции, и поплыла промзона со всякими складами, гаражами, какими-то ржавыми конструкциями и трубами, торчащими то тут, то там. И груды металла, тупо сваленные в тупиках, в которые заезжали разве что по ошибке или по пьяни. Или, допустим, чтобы потрахаться с чужой бабой, пока её благоверный на смене. Или, например, чтобы избавиться от тела… Я бы вот точно где-нибудь там труп скинул, если бы мне это понадобилось. Город редел на глазах – сначала перестали попадаться многоквартирные дома, уступив редким перекошенным домишкам с заборами из чего попало, а потом пропали нормальные дороги, превратившись в разбитые грунтовки, в колеях которых застаивалась грязная вода, – и началась настоящая жизнь Восточного региона за пределами Ист-Сити. Я залипал в окно, не отводя глаз, но не потому, что мне нравился такой унылый пейзаж – блять, я совершенно не горел желанием возвращаться туда и ненавидел эту картину всей душой! – а потому, что смотреть туда было куда проще, чем разглядывать купе. Проще, чем смотреть на них. Проще, чем снова и снова ловить себя на мыслях, что мы все трое заперты в этой узкой консервной банке и едем туда, где нет ничего хорошего, кроме, разве что, бескрайних полей, в которых можно побегать голышом, надрывая глотку, но точно не в такое время года – холодно уже, стручок в штанах потом неделю искать придётся. И всё равно, даже не глядя, я чувствовал их всеми порами своей ёбаной кожи. Весь мой организм, кажется, уже перестроился на их волну, как тот сраный радиоприёмник, что обычно дрочил Каин в кабинете, имитируя бурную рабочую деятельность. Я слышал, как Мустанг переворачивал страницу книги, слышал, как вздыхала Риза – не от усталости, а тихонько так, носом, словно просто сбрасывала скопившееся напряжение. Я чувствовал их запахи – её волосы, пахнущие каким-то ягодным шампунем, и его дорогой одеколон, перебивающий запах стального вагона, – и теперь сидел, стараясь дышать потише, чтобы не привлекать внимания, чувствуя, как тело предательски пытается меня выдать. Ноздри раздувались сами собой, и я жадно вдыхал их ароматы, чтобы потом вспоминать во всех подробностях во время очередной дрочки. Ёбаные похотливые ладошки вспотели, и я вытирал их о колени брюк, но они опять становились мокрыми через пару минут. Сраное сердце колотилось не то что бы учащённо, а как-то нервно и с перебоями – по-хорошему надо бы бросить курить, а то сдохну где-нибудь в канаве от внезапного инфаркта – моя мамка всё переживала, что моё будущее будет именно таким, – и только через пару дней найдут моё тело в обосранных штанах. Ну и внизу живота всё теплился долбанный жар: он теперь был всегда со мной – особенно сейчас, когда Хоукай сидела в нескольких сантиметрах от меня, её бедро почти касалось моего, а между нами были только её брюки и мои, и я помнил, как это бедро дрожало под моей ладонью, как было горячим и гладким, и помнил, как она вцепилась в меня, когда кончала… Пришлось с силой сжать челюсти, чтобы не застонать вслух. Чтобы не выдавить из себя какой-нибудь похабный звук, что тут же выдаст меня с головой. Я вцепился взглядом в промёрзшие поля, но всё равно теперь видел только её. Сука, мозг – предатель, блять! – сразу услужливо напомнил о полумраке их спальни, о её выгнутой шее, о капельках пота между её сладкими, округлыми дыньками – их упругость и вес в моих ладонях, когда я грубо сжимал их через ткань её майки, и как под подушечками пальцев проступали твёрдые соски, вырисовывающиеся сквозь хлопок… и как она ахнула, когда я провёл по ним большим пальцем – сначала робко, а потом уже нагло, – и то, как я мысленно утыкался лицом в эту ложбинку, дыша её запахом… и о её пальцах в моих волосах… и о его тени за её спиной, и о его холодных глазах, наблюдающих, как я трогаю её, страстно желая. По спине пробежали мурашки, и волна жара прокатилась от поясницы к затылку, начав концентрироваться в одном месте, становившимся невыносимо тесным в грубой ткани штанов. Я едва сдержал порыв накрыть себя рукой, как стыдливый пацан. Блять, не хватало ещё кончить просто от воспоминаний в этом ебучем поезде, как не контролирующий себя уёбок. Я зажмурился, пытаясь выдавить образы, но они становились только чётче – она сама выгибалась навстречу моей ладони, а её сиськи стали тяжелее, словно прося больше, и я мял их, сжимая и чувствуя, как они поддаются, снова стремясь заполнить ладонь. Я резко дёрнулся, долбанув коленку о стол и зашипев сквозь зубы, схватившись за ушибленное место. Хорошо… Очень хорошо. Уебаться бы ещё пару раз – и желательно тупой башкой, – чтобы не думать, не помнить и не хотеть так, что зубы сводит. - Не сидится на месте, Хавок? – раздался безразличный голос Мустанга. Я медленно оторвал взгляд от окна и посмотрел на него. Ему не нужно было даже глаз от книги отрывать – он всё и так видел. Он всегда видел. Его периферическое – идеальное водительское, как всегда говорил мой батя, - зрение, должно быть, было развито как у хищника. Он прекрасно видел мой испуг, мою дрожь и моё жалкое возбуждение, и, наверное, презирал меня за это. - Никак нет, - сипло выдавил я, чувствуя себя обезьяной на иголках. Или придурком, которого посадили на кол, а он ещё и кончить от этого пытается, потому что другого способа получить внимание уже не знает. Риза ничего не сказала, продолжая чистить свой пистолет, но я заметил, как уголок её губ дрогнул то ли от усмешки, то ли от раздражения. Может ей вообще было противно со мной рядом сидеть. А может я ей просто уже надоел. Может она уже давно пожалела, что вообще втянула меня в этот ёбаный цирк с конями. Или может ей было похуй. Вот что хуже всего, так это бесящая неизвестность. Как будто на пороховой бочке сидишь, не зная, ебанёт ли она сейчас – или через час, или вообще никогда, – но при этом ещё сам суёшь туда горящие спички, потому что просто нехуй делать. Я не знал, о чём они думают. Не знал, чего они хотят. Даже не знал, закончится ли эта сраная поездка тем, что они снова примут меня в свою постель, или тем, что Мустанг просто сожжёт меня где-нибудь в глухом лесу и спишет на несчастный случай – упс, промахнулся немножко Огненный Алхимик, ну с кем не бывает, да? Сам пиздец заключался в том, что оба варианта уже казались мне приемлемыми. Только бы не эта вечная подвешенность и не вечное ожидание с вопросом «что дальше-то?». Я снова повернулся к окну. Пейзаж окончательно превратился в унылую равнину, поросшую жухлой травой с редкими кустами и с тяжёлым свинцовым небом. Где-то вдали маячили силуэты одиноких деревьев, и даже промелькнула полуразрушенная ветряная мельница – просто каркас без лопастей, брошенный умирать в этом богом забытом краю. Заброшенность. Раньше я думал, что убегу от этого навсегда, безумно обрадовавшись, когда получил место в штабе Ист-Сити вместо гарнизона в ебенях, а теперь меня везли обратно в это говно, да ещё и в компании двух людей, разломавших мою психику на куски и теперь равнодушно наблюдающих, как я пытаюсь собрать её обратно трясущимися пальцами. Поезд набрал скорость, и стук колёс слился в монотонный гул. Я прикрыл глаза и снова увидел их – уже не вместе, а по отдельности. Его рука, сжавшая моё горло тогда в подъезде, когда я о чём-то там пошутил – я уже не помнил, но, кажется, я тогда поставил под сомнение его мужскую состоятельность… как его пальцы – холодные и длинные, с чёткими костяшками и без перчаток, шершавые от старых ожогов и мозолей, – впивались в мою шею, сдавливая трахею и пережимая яремную вену, перекрывая дыхание ничуть не хуже, чем его алхимия – мне теперь было даже с чем сравнивать, блять, потому что я прекрасно запомнил его чёрные бездонные глаза, наслаждающиеся моей беспомощностью. Её карие глаза, когда я сидел на полу их кухни, вжав голову между колен, а она стояла надо мной, – и свет рисовал золотистый контур вокруг её фигуры, – пытаясь ненавязчиво утешить… её грудь слегка колыхалась от сбивчивого дыхания, и в её взгляде не было жалости, а только усталость. И я хотел прикоснуться к её лодыжке, обнажённой над носочком, и облизать её кожу, но она была недосягаема. Его напряжённую спину, когда он нависал над ней в полумраке спальни, двигая бёдрами, и её губы, приоткрытые в беззвучном крике, и как по её шее струился солёный пот, а тело выгибалось в дугу, покорно подставляя ему живот, грудь, горло, впиваясь в его плечи и принимая его член, влажно хлюпая в такт его ритму… Да ёб твою мать-то! Я распахнул глаза – сердце колотилось так, что казалось, вырвется сейчас через рёбра, а хрен, наполненный кровью, больно упирался в ширинку брюк, – схватившись за бутылку с водой, что стояла на столике, и сделал огромный глоток, защёлкав пластиком, пытаясь вымыть из себя эти похотливые образы. Вода была тёплой, и я поперхнулся, закашлявшись от разорвавшего горло спазма, и слёзы сами брызнули из глаз. - Осторожнее, - сказала Хоукай, не глядя на меня, и я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, потому что горло сжало новой судорогой, и я просто сидел, сгорбившись и давясь кашлем и слюной, пока моё тело продолжало гореть внизу. Я вытер рот тыльной стороной ладони и поставил бутылку обратно, стараясь не шуметь. Поезд нырнул в очередной тоннель, и тьма мгновенно поглотила нас, оставив только жёлтый свет от тусклых светильников в купе и наши бледные отражения в стекле. Я даже не сразу понял, что увидел своё лицо – перекошенное, мокрое от слёз и соплей, с безумным глазами, как у какого-то поехавшего, – встреть я такого типа где-то в полутёмном коридоре штаба или на улице, я бы обошёл стороной, не задумываясь. Чисто из инстинкта самосохранения – мало ли что там в голове у такого еблана творится… И за этим уродливым отражением своей сущности я видел его неподвижный силуэт – книгу он положил на колени, удерживая пальцами раскрытую страницу, – и её спокойный и прекрасный профиль с собранными в привычный пучок волосами. Ну прямо контраст, блять… Я – разваливающийся и дёрганый; он – неподвижный и собранный; и она – настороженная и красивая. Читал ли он по моему лицу всю ту грязь, что копошилась у меня в душе? Стыдилась ли она того, что стала свидетельницей моего падения? В грязном отражении я увидел, как полковник едва заметно коснулся кармана брюк, ощупывая контур чего-то спрятанного, и у меня внутри всё неприятно сжалось, словно кто-то стиснул кишки в кулаке и резко дёрнул вниз. Странно, что никто этого раньше не замечал. Странно, что я сам только обратил внимание, хотя, наверное, мог и раньше догадаться, ведь я всегда смотрел на него – не так, как сейчас, конечно, но смотрел. Как я мог пропускать этот мелкий жест, который периодически повторялся? А он вообще осознаёт в такие моменты, что проверяет на месте ли его таблетки? Что его рука сама ищет подтверждений, что его костыль на месте? Или это уже плотно завело в нём, как ритм дыхания? Потому что это было больше похоже на рефлекс, чем на привычку. Вдох – выдох. Шаг – проверка кармана. Взгляд на начальство – прикосновение к фольге блистера, спрятанного в глубине. Чтобы крышу не снесло, чтобы не взорвать всё к хуям в один прекрасный день, когда всё остопиздит… Это не то же самое, что привычка курильщика, когда он хлопает себя по карману в поисках пачки – это рефлекс существа, знающего, что без этой химозы внутри оно перестанет быть тем, кем должно быть. Мустанг не дрогнул, его лицо, обрамлённое чёрными, чуть растрёпанными волосами, в отражении не изменилось, но пальцы на секунду чуть сильнее вжались в книгу – чёрт возьми, он почувствовал, что я наблюдаю за ним! Я застал его врасплох, заглянув туда, куда нельзя, и теперь у меня на душе стало тепло и гадко. Он мог ломать меня сколько угодно, мог унижать и использовать, как туалетную бумагу, но он был точно таким же, как и я. Больной, балансирующий над краем каждый день, глотая этим крошечный белые таблетки. Риза чуть изменила позу, убирая уже почищенный и собранный пистолет в кобуру на поясе. Я отвёл взгляд от стекла, уставившись на свои ботинки – на левом развязался шнурок, и я попытался заставить себя наклониться, чтобы завязать его. Только нихрена не вышло, потому что руки так и остались лежать на коленях – казалось, если я пошевелюсь, то рассыплюсь вообще. Поезд вынырнул из тоннеля, вернув свет из окна так резко, что я прищурился. - Жан, - позвала негромко Риза, и я дёрнулся, подняв глаза. Она смотрела не на меня, а на мой расстёгнутый китель, под которым скрывалась кобура с моим служебным Браунингом. – Когда ты в последний раз чистил свой ствол? Блять. Блять-блять-блять! Умом-то я понимал, что вопрос был совершенно без скрытого подтекста, но меня прямо подпирало пиздануть о том, что свой ствол я успел уже отполировать и надраить несколько часов назад, как только проснулся с утренним стояком, и о том, что дрочил, вспоминая её пальцы и его дыхание у своего уха. - Не помню, - прохрипел я, с трудом сдерживая рвущуюся наружу сраную юмореску. – Пару недель назад, наверное. Ну, после стрельбища… - Давай сюда, - она протянула руку ладонью вверх, и я замер, уставившись на неё. Что за хуйня? На насмешку было не похоже, на приказ тоже не тянуло. Так что это? Попытка наладить контакт? Или ей настолько скучно в этом купе, что она готова чистить что угодно, лишь бы занять чем-то руки и не думать о том, что творится у неё в голове? О чём она думала? О нём? Обо мне? О нашей грязной тайне? Я медленно расстегнул кобуру и вытащил Браунинг, – он был тяжёлым и прохладным, - и передал пистолет ей, стараясь не коснуться её кожи, но наши пальцы всё равно соприкоснулись на мгновение, и я, сглотнув, откинулся на спинку, делая вид, что снова смотрю в окно, хотя всё моё внимание было приковано к ней. К тому, как она положила пистолет на салфетку, которую уже стелила под своё оружие. Риза вытряхнула магазин и оттянула затвор, проверяя, не осталось ли патрона в патроннике, и сняла затвор. Браунинг разобрался в её руках за несколько секунд, словно был игрушечным, и она, разложив его детали – затвор, возвратную пружину, ствол, рамку, – начала чистить, внимательно осматривая каждую деталь под светом. Я наблюдал за процессом, затаив дыхание, пока она проводила щёткой по пазам, удаляя пороховой нагар и пыль, что скопилась со времён, когда моя жизнь ещё была проще. Спокойно, выверено. Её пальцы не спешили, двигаясь почти ласково, и Риза явно наслаждалась процессом, зная своё дело, смазывая детали тонким слоем масла, растирая до лёгкого блеска подушечками больших пальцев круговыми движениями, втирая в металл. Когда её пальцы обхватили ствол, скользнув ладонью от основания к дульному срезу, проводя по нему тряпкой круговыми движениями, меня снова накрыло, потому что вспомнил – не просто вспомнил, я, блять, буквально почувствовал, – как эти пальцы, блестящие от той самой ебучей мятной смазки, обхватывали… Стоп, блять! Я зажмурился на секунду, пытаясь думать о чём угодно, только не о том, как она тогда дрочила ему – как её большой палец ложился снизу, а остальные скользили вверх к головке с таким же выверенным ритмом, – пока он стонал и плавился под её прикосновениями, теряя себя. Остановись! Я буквально видел, как капли пота скатывались по его виску, как напрягался его живот, как его пальцы впивались в простыню, а её лицо было властным и сосредоточенным, пока её запястье выгибалось под непривычным углом, создавая невероятное давление, и было самым прекрасным в этот момент абсолютной власти над ним. Не надо, не надо, не надо, не лезь туда, еблан! Пришлось скрестить ноги, чтобы скрыть реакцию, потому что стояк становился уже слишком палевным. Вот она прочищает патронник, заглядывая в его тёмное нутро – длинная щётка с жёсткой щетиной входит и выходит… А я не могу отвести глаз от этого ритмичного движения, вспоминая, как её пальцы, скользкие от мятной смазки, вырывали из Мустанга те самые стоны, от которых у меня до сих пор сводит живот. Вот проверяет возвратную пружину, сжимая её до упора и медленно отпуская – та упруго сжимается и распрямляется… А я смотрю, и мечтаю, чтобы это была не пружина, а что-то столь же упругое, но живое, подчиняющееся её воле. Вот её пальцы вытирают излишки смазки с блестящего металла, и она проводит большим пальцем по каналу ствола, проверяя гладкость… А я сглатываю ком, вставший в горле, потому что вижу, что это не палец, а что-то другое, скользящее по влажному стволу, и мне хочется застонать. Вот собирает затворную группу, вставляя её в рамку с лёгким щелчком. А я уже готов кончить, потому что щелчок отдаёт глухим спазмом где-то внизу живота. Пахло оружейной смазкой, перебивающей её лёгкие духи и его терпкий одеколон, и этот запах казался мне родным, потому что пах казармой, стрельбищем и простой жизнью, которой у меня больше не было и, наверное, уже никогда не будет. От таких мыслей у меня сердце сжалось, и даже тошнота подкатила от отвращения к самому себе. Затвор встал на место с глухим стуком. Она взвесила собранный пистолет на ладони, проверяя привычный вес, потом взвела курок и спустила, щёлкнув вхолостую – хороший звук, чёткий, – а потом вставила магазин до щелчка. - Держи, - она протянула мне его рукояткой вперёд, и металл был ещё тёплым от её рук. – Теперь порядок. - Спасибо, - пробормотал я, вкладывая пистолет обратно в кобуру. Теперь он был чистым и ухоженным, каким и должен быть инструмент нормального солдата – смертоносно-идеальным… Браунинг был в порядке. Я – всё ещё нет. Мне точно лечиться нужно, блять… Срочно бежать к какому-нибудь армейскому психушнику – можно даже к тому же самому, что полковнику колёса прописывает, – и выворачивать душу наизнанку, крича, что я больной, что у меня кукушка не в порядке, что я хочу тех, кого не должен хотеть, и хочу так, как не должен хотеть. Но я не побегу, потому что эта болезнь единственное, что греет меня изнутри, делая моё существование хоть каким-то настоящим. Без неё – только серая, унылая армейская муть, пустая квартира, рыжий кот с Бредой и тикающие часики до пенсии. - Заботься об оружии, Жан, - она убрала свой набор, аккуратно сложив запачканную смазкой салфетку. А кто позаботится обо мне? Кто разберёт и почистит эту кучу дерьма, в которую я превратился? Краем глаза я заметил, как Мустанг перевернул страницу. Он так и не поднял глаз от книги, продолжая сидеть неподвижно, но угол его рта дрогнул то ли в усмешке, то ли в чём-то другом. Он всё прекрасно видел – как я подавленно взял у неё пистолет, как мои пальцы сомкнулись на рукоятке, всё ещё хранящей тепло её ладоней, как я судорожно сглотнул, - и ему нравилось, что его старлей – его женщина, - своей служебной заботой свела меня с ума, сама того не желая – или, сука, наоборот желая этого, – взорвав меня изнутри. Он знал, что у меня стояк… Конечно, блять, знал – мужик сразу понимает, что происходит, если видит, как другой сводит ноги и резко выпрямляет спину. Даже если я буду сидеть с каменным лицом, он всё равно увидит мой бегающий взгляд и напряжённые плечи и услышит моё неровное дыхание. И он наслаждался этим – моей слабостью и моей зависимостью от них обоих. Поезд начал сбавлять ход – стук колёс перешёл в усталое поскрипывание. За окном снова поплыли признаки цивилизации, если это убожество вообще можно было так назвать: сначала появились ржавые заборы, за которыми виднелись покосившиеся сараи без окон – или, как говорили местные, фанзамки, – а потом пошли одноэтажные дома из кирпича. Мы въезжали в Вайссвассер– по иронии никакой, блять, прозрачной воды тут не было, а были только грязные лужи у обочин, серость, потрескавшийся бетон и копоть, въедающаяся во всё, до чего дотягивались заводы. Город застрял ещё в прошлом веке и с тех пор только гнил, как и большая часть Востока после Ишвара. Поезд со стоном остановился у платформы, больше походившей на длинный сарай с облупившейся жёлтой краской. Несколько кривых фонарей давали тусклый свет, под которым всё выглядело ещё беднее, чем, возможно, было на самом деле. Здание вокзала стояло чуть подальше – на втором этаже было выбито несколько стёкол, и теперь окна закрывал чёрный полиэтилен, который шевелился от ветра, – и под козырьком с отвалившейся лепниной у входа толпилось несколько безликих фигур, кутающихся в поношенные пальто. Просто пиздец. Когда я был мелким – лет десять мне было, а может и того меньше, – отец брал меня с собой за поставкой всевозможного товара для нашей семейной лавки, и мы приезжали сюда – на этот самый вокзал, – и я ещё не замечал подобной разрухи. А может и видел, но мозг пиздюка с шилом в жопе как-то отфильтровал её, превратив в декорации для большого приключения: ржавые заборы были для меня крепостными стенами, покосившиеся сараи – таинственными пещерами, а грязные вечные лужи – опасными болотами, которые нужно было пересечь по узким доскам, стараясь не оступиться. Я даже вспомнил, как отец тащил тяжёлые мешки с мукой или ящики с консервами, а я бежал рядом – в поношенных шортах старшего брата, которые стали ему малы в области жопы, – и старался не отставать, гордясь тем, что мне доверили важное дело – донести коробку с игрушками для малышей. И тогда пахло паровыми булками – пян-се - из вокзального буфета, и папанька иногда мне покупал парочку, строго наказывая не говорить матери, что я такое жру, потому что та терпеть не могла эти булки, твердя, что они из кошатины… Потом мы сидели на деревянных скамейках в зале ожидания, отец пил чай из термоса, а я, прижавшись к его тёплому боку, таращился на высокий потолок с трещинами и представлял, что это карта сокровищ… Тогда этот вокзал казался мне огромным и шумным – солдаты, торговцы, странные люди в разноцветных одеждах, - а сейчас он выглядел мелким и грязным, словно мои детские воспоминания вывернули наизнанку, показывая их потрёпанную и неприглядную сторону. - Приехали, - Мустанг дождался, когда поезд дёрнется в последний раз, останавливаясь, и, захлопнув книгу, поднялся первым. Риза встала следом, поправив ремень. Я поднялся последним, и колени отозвались тупой болью, напоминая, что я не в лучшей форме не только психически, но и физически – а я ведь ещё и блок крепких сигарет в дорогу купил себе, успев выкурить половину одной пачки, что явно было хуёвой идеей... Подхватив свою потрёпанную сумку и закинув на плечо, чувствуя, как ремень начал давить на ключицу, я пропустил их вперёд – сначала Мустанга, потом Хоукай. Выходить первым вообще не хотелось. На платформу, кроме нас, вышло всего три человека: древняя бабка с тележкой на колёсиках, доверху набитой какими-то тюками, и два подвыпивших мужика в засаленных комбинезонах, которые шли, пошатываясь, и о чём-то своём громко спорили. Пахло углём и мокрым бетоном, и, глубоко вдохнув, я тут же пожалел – воздух был тяжёлым. - Миленько, - тихо пробормотала Риза, и я кивнул, проследив за её взглядом. У выхода висела доска объявлений со старыми пожелтевшими афишами, у которых половина надписей была стёрта дождём. Мы пошли вдоль платформы к выходу, и мне всё время казалось, что мы нарушаем какой-то негласный порядок просто своим появлением. Наши чистые формы, наши прямые спины, её строго собранные волосы – всё кричало о другом мире, который явился в эти ебеня с проверкой. Редкие прохожие скользили по нам оценивающими взглядами и тут же отводили их, ускоряя шаг, – армейских здесь, как и во многих местах, терпеть не могли, потому что мы ассоциировались с налогами, приказами и войной, которая хоть и закончилась, но оставила после себя горькую память у местного населения и много выжженной земли. Пусть и не мы были главными виновниками – красноглазые ублюдки постарались куда больше, – людям было насрать. Нас ждали. У забора, почти вплотную к воротам, стояла машина с грязными стёклами, на капот которой опирался местный майор – мужик лет пятидесяти с блестящей, как бильярдный шар, залысиной, обрамлённой седеющими волосами на висках. - Полковник! – он сделал шаг вперёд, отсалютовав, и его большой рот расплылся в неискренней улыбке. – Добро пожаловать в наш скромный уголок! Надеюсь, дорога не слишком утомила? - Терпимо, - отрезал Мустанг, без энтузиазма ему кивнув. – Меня сопровождают старший лейтенант Хоукай и младший лейтенант Хавок. Майор перевёл взгляд на меня, и его маленькие, как у поросёнка, внимательные глазки сузились ещё сильнее, пробежав по моей форме и лицу, задержавшись на синяке. Я не представлял для него никакого интереса – так, просто оценка возможной угрозы, - и его улыбка вернулась, став ещё шире и фальшивее. - О, а Вы где-то здесь выросли, да, мамлей? – поинтересовался он, и я просто кивнул, не найдя слов. Да и что я мог сказать? Да, майор, я с Хинтерзе – с выжженных ветрами полей и покосившихся халуп, среди которых только магазинчик тысячи мелочей «Лавка Хавока» является посредником с внешним миром уже лет восемьдесят! – и мне пиздец как тошно тут находиться, как, впрочем, и Вам, глядя на меня. Да, майор, я младший сыночек того Хавока, что иногда к вам в город за товаром на своей полуторке приезжает, чтобы толкать по своим теневым каналам различную контрабанду: палёный табак, консервы с истекающим сроком, дешёвый синский ширпотрёб и всевозможную алкашку, от которой слепли или дохли, но всё равно заказывали ещё. Ну, знаете, у нас, в «Лавке Хавока», есть всё: от резинки для трусов до броневика – как любят приговаривать мои предки, получая очередной заказ по телефону. Да, майор, у меня, походу, прямо на лице написано, что я сраный деребас, не так ли? Деревенский мудак же такого же деревенского мудака чует за версту по плебейской ауре вечного желания выслужиться, не так ли, майор? Одного поля ягоды, получается, только Вы уже успели обрасти жиром и погонами, а я пока ещё двадцатитрёхлетний пиздюк, который на подсосе таскает мешки – только на подсосе не у абы кого, а у Огненного, блять, Алхимика! Вместо этого я снова посмотрел на грязный фасад вокзала с осыпающимися лепными украшениями, вспомнив, как отец когда-то курил самокрутку из дешёвой махорки в этом же месте и смотрел, как два нанятых грузчика, сопя и матерясь, разгружают ящиками наш товар. Просто курил, завернувшись в свой потрёпанный тулуп, молчал и смотрел тяжёлым взглядом, видя всю эту разруху, эту грязь и всех этих людей, и принимал всё это так, как оно есть, потому что это была его земля, его люди и его жизнь, в которой ему нужно было поднимать двух пацанов, а не философствовать. И меня внезапно осенило. Город-то нихуяшеньки не изменился. Изменился только я. Из того пацанёнка, для которого всё это было огромной и манящей игрой, я превратился в нервную и потную развалину с пустыми глазами и полными штанами нереализованных амбиций. Теперь я был здесь таким же чужим, как и мои попутчики. - Что ж, полковник Мустанг, рад знакомству! Очень рад! - майор закивал, продолжая улыбаться, но его мелкие, заплывшие глазки бегали между нами, словно пытаясь понять, кто тут просто приложение к полковнику – шестёрка, готовая на всё, лишь бы выслужиться ради звёздочки, – а кто реальная угроза их вороватому мирку. – Майор Штиглиц, комендант гарнизона Вайсвассер и прилегающих территорий. Прошу прощения за скромный приём, но мы, сами понимаете, на окраине цивилизации… – он развёл руками, изображая бессилие, всем своим видом говоря «ну это же вы, столичные ублюдки, довели нашу землю, а мы тут просто выживаем». Блять, ну вот спорю на весь блок своих ядрёных сигарет – моё последнее утешение, между прочим! – что этот Щегол ебаный постоянно суёт свои жадные ручонки в выделяемые гарнизону средства. И не просто суёт, а хватает полными пригоршнями, ничем не брезгуя, наживаясь на всём этом хаосе. Мустанг не удостоил этот жест ответом, только лишь слегка наклонил голову. - У Вас очень красноречивые доклады о нестыковках в поставках, - сухо произнёс полковник. – Надеюсь, оригиналы документов в порядке, а склады готовы к инспекции. - Конечно, полковник! – Щегол сглотнул, и улыбочка на миг сползла с его лица. – Всё подготовлено… мы же, можно сказать, ждали Вашего визита… - он бросил взгляд на свою машину, словно искал в ней спасение. – Может, сначала в гарнизоне отдохнёте с дороги? Разместим Вас… устроим скромный обед… - Размещение потом, после инспекции шестого склада, - отрезал Мустанг, и Щегол покраснел так, словно полковник ему по роже прописал. Просто самим фактом своего существования, а не кулаком. – Согласно отчётам, именно там самая большая нестыковка – либо халатность, либо хищение. И то, и другое – статья. - Полковник, я уверен, что это недоразумение… может, описка, - Штиглиц побледнел. Даже два пьяных работяги, что топтались впереди, как-то притихли и замерли, видя опасность. Не удивлюсь, если эти хуеплёты тоже так или иначе связаны с гарнизоном, и уже представляют, как тюкнуть охуевших понаехов обухом по башке в каком-нибудь тёмном переулке за вокзалом. Я уже прям мог почувствовать запашок того говнеца, в которое мы сейчас целенаправленно вступали, но Мустангу было поебать, и он продолжал нас тащить в эти «райские кущи» с поднятой головой. - Описки исправляются, - мягко вступила Хоукай спокойным голосом, не глядя на Щегла. Её взгляд был направлен куда-то за его плечо – на тёмные силуэты городских построек. Она тоже начала чуять чем всё это пахло – большим баблишком, которое кто-то очень не хотел терять. – Прошу проводить нас на склад. Я стоял позади неё, чувствуя себя невидимкой, и видел, как пальцы Штиглица беспокойно перебирают пряжку ремня на выпирающем животе. Нервничает, сука. По-настоящему нервничает. Мустанг слегка повернул голову, ловя периферическим зрением всё вокруг – грязную платформу, тёмные окна вокзала и нас. Он был спокоен, как удав перед броском, а вот я чувствовал, как платформа становилась холодной и враждебной. Тёпленький приём нас ждёт тут... и ведь это только первая точка – относительно даже цивилизованная – в нашем списке. А дальше будет только хуже. - Да, конечно, - выдавил наконец щегол ебаный, чуть не сорвавшись на фальцет, словно слова Ризы ему яйца зажали. – Поедем… - он открыл заднюю дверцу машины, пропуская Мустанга и Хоукай внутрь, и шофёр, дремавший за рулём, резко выпрямился, и его равнодушные глаза в зеркале заднего вида на мгновение встретились с моими. Я собирался забраться на переднее сиденье рядом с ним, уже представляя, как хоть немного разогнуть ноги, но полковник, уже усевшийся посредине на кожаном сиденье, бросил на меня короткий взгляд. - Хавок, ты нужен здесь. И я, подождав, когда Щегол отойдёт в сторону, уступая место мне, юркнул внутрь, с трудом умещаясь в тесное пространство. Колени уткнулись в спинку переднего сиденья, и водитель недовольно цокнул – блять, ну прости, брат, я не специально себе такие длинные ноги отрастил! В салоне пахло бензином, дешманским табаком и чем-то затхлым, словно они часто здесь возили тухлую рыбу или мокрую шерсть – или мокрых шкур в мокрой шерсти с мокрыми, пахнущими зппп-шными селёдками пиздёнками… Ух, блять… Была у меня когда-то одна милая девушка, с которой мы только начинали встречаться, и которая очень любила куннилингус, но очень не любила мыться. Я уже даже не помню, как я панически отмазался, стоило мне только спустить с неё кружевные трусики – то ли сказал, что у меня собака сдохла, и её тушку вместо того, чтобы закопать, папка решил продать гастарбайтерам из Сины на суп и унты, то ли что у меня внезапно начался приступ аппендицита, – но сваливал я тогда быстро, благодаря армейку за то, что научился одеваться за тридцать секунд и исчезать, не оставляя следов… Штиглиц, тяжело пыхтя, втиснул своё тучное туловище на переднее пассажирское и захлопнул дверь. Воздух в салоне стал ещё невыносимее. - Сколько ехать до склада? – спросила Риза, когда машина, содрогаясь, медленно тронулась с места, выезжая с территории вокзала на разбитую дорогу. Я уткнулся лбом в окно, покрытое изнутри слоем пыли и чьих-то жирных отпечатков пальцев, и попытался съежиться так, чтобы мои плечи не давили на полковника, зажатого между нами. Пространства было в обрез – неудивительно, что Мустанг предпочёл сидеть рядом со мной, чем с толстяком. - Минут двадцать, старший лейтенант, - отозвался Щегол, стараясь говорить бодро. – Он у нас на окраине, за старой промзоной. Там безопасно, охрана стоит, всё по уставу. А после, может, всё-таки в гарнизон? У нас там есть скромная гостиница для командированных. Не дорого-богато, конечно, но зато чисто. - Примем решение на месте после инспекции, - отозвался Мустанг, закрывая глаза. В полумраке салона его лицо выглядело каким-то усталым, и в момент, когда машина в очередной раз подскочила на колдоёбине, его рука, потянувшаяся к карману, случайно зацепила моё бедро. Блять, меня словно током ебануло. Машина резко свернула, и меня швырнуло боком на полковника. Я с трудом удержался, упёршись ногами в пол, а жопой в сидение, зато Мустанг даже не пошевельнулся. Только Риза чуть напрягла руку, удержавшись за поручень над дверью, чтобы сохранить равновесие. Мы выехали за город, трясясь по каким-то ухабам заросшим бурьяном и проезжая мимо каких-то чигирей с различными развалинами с пустыми оконными рамами и кучей строительного мусора – вот всего этого дерьма я вообще не помнил, хотя прошло не так уж и много времени. Блять, как можно так разворовать целый городок? Я покосился на Мустанга, который открыл глаза и смотрел теперь прямо перед собой пустым и одновременно сосредоточенным взглядом. Он уже, наверное, мысленно был на складе и выискивал слабину, за которую можно будет ухватиться и разорвать этих мудаков в клочья. Он же вроде в Централе, я слышал, рос… интересно, как ему эти чарующие пейзажи Восточного региона? Видел ли он раньше такую тотальную разруху или для него это в новинку? А Риза? Она же тоже, вроде, откуда-то неподалёку от Централа. Из предместья – как называли это столичные хуевы аристократы, свысока глядя на провинциалов. Из посёлка – как называли это мы. Интересно, видит ли она что-то знакомое в этом унынии? Машина замедлила ход и, скрипя тормозами, остановилась перед высоким забором с колючей проволокой наверху. За воротами высилась длинная кирпичная постройка – склад номер шесть. Из тёмного проёма ворот высунулись две фигуры в мятой форме, неуверенно отсалютовав. - Приехали, - уже без прежней бодрости буркнул Штиглиц. Риза молча открыла свою дверь, выходя на холодный, продуваемый ветром бетон. За ней, не дождавшись, когда я наконец нащупаю ручку со своей стороны, вышел Мустанг, и, выползая вслед за ними, я наступил прямо в ржавую лужу – нога ушла по щиколотку, и я чуть не пизданулся, поскользнувшись на чём-то, – и холодная вода залилась за голенище сапога. Отличное начало, мамлей Хавок. Просто охуенное. Мы вошли на вонючий – едким перележавшим махорочным табаком, казалось, пропитало всё, начиная от грубых досок пола до прогнивших балок под потолком, – и пыльный склад. Я сделал пару шагов внутрь и сразу пожалел, что вдохнул глубже, пытаясь разобрать эту адскую примесь. Нос защипало так, что я едва не чихнул, глаза мгновенно заслезились, а в горле встал мерзкий ком, который я машинально сглотнул, чувствуя, как этот запах оседает где-то внутри. Блять… Если меня тут стошнит, то, наверное, это будет справедливой платой за все грехи, что привели меня в эту ёбаную дыру вместе с ними. За то, что я сам, как конченный идиот, полез в их постель, не сумев вовремя отступить, а теперь плетусь сзади привязанной собачонкой, пока в блядском сапоге хлюпала вода, и мокрая ткань натирала голень. Сейчас меня всё раздражало, заставляя цепляться ко всему подряд – ёбаный запах, ёбаный склад, ёбаная нога, ёбаный Мустанг, решивший взять меня с собой, – и это было даже удобно. Раздражение не давало думать о другом. Свет лился из запылённых окон под самой крышей, выхватывая из полумрака бесконечные ряды стеллажей, забитых ящиками и какими-то бесформенными тюками. Всё стояло как-то неровно, местами перекошено и кое-где явно переставлено не так давно. Даже пыль лежала неравномерными слоями: там, где её не трогали, она была плотной и серой, а там, где кто-то лазил, размазана и с отчётливыми следами пальцев и ладоней. Эти долбоёбы даже не попытались потом вернуть «как было». Наивные ебланы. Как будто понаехавший полковник – или, блять, вообще кто угодно с парой глаз и мозгом, превышающим размер грецкого ореха, - не заметит этой кривой маскировки. Или им было настолько похуй? Может они настолько привыкли, что им всё с рук сходит, что уже разучились даже элементарно притворяться? Мустанг остановился у первого же ряда, даже не дождавшись, когда майор начнёт свой пафосный экскурсионный тур. Он потянулся к одному из ящиков, небрежно стоявшему чуть в стороне, словно его отодвинули впопыхах, и прошёлся длинными пальцами по шершавому дереву, смахивая слой пыли. Под ней была подтёртая, но всё ещё читаемая маркировка с выжженным клеймом. Полковник присел на корточки, – плащ натянулся на его плечах, – и, наклонив голову, принялся внимательно рассматривать торцевую сторону ящика. Риза, прижав к груди планшет с бумагами, замерла сбоку от него. Её взгляд был прикован к его движущимся пальцам, пока я топтался на месте чуть позади, пытаясь перенести вес на левую ногу, пока по мокрой голени ползли мурашки. - А сроки годности у вашей провизии, майор… - сухо начал полковник, постучав костяшками по клейму. Щегол, стоящий в двух шагах, вздрогнул всем телом, словно его током ёбнуло. Его толстые пальцы зашевелились у шва брюк, и мелкая испарина выступила на его висках и над губой, хотя на складе было прохладно – я бы даже сказал, что холодно, потому что моя мокрая нога уже начала неметь. Блять, готов поклясться, что он уже мечтает забиться в самый тёмный угол где-нибудь под этими стеллажами, покрытья этой вонючей пылью и не отсвечивать, пока эта кошмарная инспекция не закончится. - Консервы и крупы, полковник, - защебетал он неестественно быстро и громко в этой тишине. – Всё строго по нормам снабжения. Всё учтено, оприходовано, по бумагам полный порядок… - На ящике, - Мустанг наконец поднял голову, и его чёрные глаза упёрлись в майора, – стоит дата изготовления и поставки: шесть лет назад. Старший лейтенант Хоукай? - По сопроводительным документам, предоставленных майором… - тут же отозвалась Риза, полистав бумаги, не заставив себя ждать. Она не смотрела ни на Штиглица, ни на Мустанга – всё её внимание было целиком на документе. – Эта партия провианта была завезена в гарнизон и оприходована шесть месяцев назад. Но расхождение по датам – тридцать месяцев. Какая прелесть! Блять, а мы чего-то другого ожидали вообще? Мустанг медленно выпрямился и окинул оценивающим взглядом, похожим на то самое презрение, что я видел прошлой ночью, когда он вжимал меня лицом в стол, ближайшие стеллажи. Только сейчас, к моему глубочайшему облегчению, оно было направлено не на меня, а на этого тщедушного ебаного воришку в майорских погонах. И я почувствовал волну дикого удовлетворения. Пускай, блять. Пусть хищник теперь терзает кого-то другого. А я просто постою и посмотрю, как этот толстый ублюдяй разваливается на части под его пристальным взглядом. - Объясните нестыковку, майор, - тихо произнёс полковник. - Ошибка при маркировке, наверное, - Щегол заёрзал на месте, его лицо покрылось уже более крупным потом. Он сделал вид, что снова вглядывается в ящик, хотя, блять, даже долбоёбу было очевидно, что ему физически тяжело выдержать этот взгляд. Они оба сейчас были похожи на кролика и удава, который уже начал медленно обвивать коррупционного ссыкуна своими холодными кольцами. – Знаете, народ тут у нас простой, малограмотный – могли и перепутать, цифры не разобрать… или ящик старый использовали для перевозки. Для экономии, понимаете? Но содержимое-то свежее! Он продолжал что-то лепетать, но я уже наполовину выпал из происходящего, потому что раздражение сменилось злостью. Не на них – на сам факт того, что вот это дерьмо когда-то уходило людям. Таким же, как я, солдатам, что потом лежали в грязи и жрали то, что им выдавали, не задавая вопросов. Потому что если начнёшь задавать, будучи всего лишь сраной пехотой – так, расходником, а не элитным алхимиком или снайпером, – то можешь остаться вообще без еды. Или без зубов. Или без места в строю. Не удержавшись, я потянулся к ящику и достал одну из тяжёлых банок – она была какой-то липкой на ощупь, и мне сразу захотелось бросить её обратно, – повертев в руках. На выцветшей этикетке ещё можно было разобрать «Говядина тушёная. Высший сорт». Ага, блять, конечно. «Высший сорт». Так я вам и поверил. Вытащив  из сапога свой складной нож и уперев банку в бедро, я с силой поддел крышку. Раздался шипящий звук сбрасываемого давления, и в нос ударил запашок. Ёбаный в рот, это даже по запаху на мясо не было похоже. Не-не-не, даже близко нет. Само содержимое было тёмным – почти что чёрным, - плавающим в кусках замёрзшей и неаппетитной массы жира, намертво прилипнув к стенкам банки. Оно даже выглядело так, будто его варили уже после того, как оно издохло окончательно. «Говядина высшего сорта». Пиздец полный. Да по одному уже запаху понятно, что это то самое дерьмо, что собакам-то стыдно дать, а они, видимо, собирались при каком-нибудь ЧП раздавать это людям. Солдатам, блять, которые должны были на этом воевать и просто выживать. Я перевернул банку, щурясь, чтобы разобрать мелкий шрифт. «Годен до: 10.1911». Октябрь тысяча девятьсот одиннадцатого, охуеть, да? Ишварская кампания была в самом разгаре ещё, когда это говно в банку закатали. Значит, этим «лакомством» кормили не только солдат в Ишваре, но и тех, кто недавно воевал на границе с Кретой, а потом, видимо, все остатки списали, перемаркировали и отправили сюда на Восток, надеясь, что оно тут просто сгниёт в тишине или его растащат такие же воришки, как Щегол. А эти долбоёбы, вместо того чтобы утилизировать, поставили его на баланс как свежак, напиздив себе по карманам партию с хорошим сроком. Замечательно-то как, блять… Я поднял глаза и встретился взглядом с Хоукай, наблюдавшей за мной. Её лицо было непроницаемым, но я уловил в карих глазах ту же констатацию факта, словно она мысли мои читала. Она молча протянула руку, и я передал ей банку. Риза взвесила её на ладони, покрутила, поднесла к свету, а потом, не моргнув глазом, положила на ближайший ящик и сделала в своём блокноте пометку. - Ящик старый, а консервы в нём, получается, и того старше, - отозвалась она, уже замерев у соседнего стеллажа и ткнув пальцем на замок одного из металлических контейнеров. Вид у него был такой, словно его тупым ломом со злостью хуярили, когда вскрывали – чтобы побыстрее, блять. Остатки самой пломбы болтались на проволоке. – Опломбирование нарушено, - констатировала Хоукай. – Местный упрощённый способ инвентаризации или следы бесконтрольного доступа? У Вас ключ потерялся, и Вы решили проблему творчески? Мустанг даже не стал ждать оправданий и молча, с почти незаметной усмешкой на губах, пошёл дальше, махнув рукой, давая знак двигаться. И теперь его осмотр стал ещё невыносимее, потому что он не суетился и не спешил, хотя и проверял выборочно, тыкая в ящики наугад. И, сука, всегда попадал в самое слабое место, отчего у Штиглица уже начал дёргаться глаз и с каждой новой находкой он съёживался всё больше. - Любопытно, - произнёс полковник, пролистывая складскую книгу, предоставленную заикающимся кладовщиком, и тыкая пальцем в запись о медицинских препаратах. – Согласно ведомости, со склада было списано и получено подразделением двадцать упаковок антибиотиков широкого спектра, – он поднял глаза на кладовщика – худого мужичка с лицом, как у побитой собаки, – и тот, казалось, был уже готов расплакаться, напоминая мне чем-то нашего Фармана. – Однако у вас тут на полке, отведённой под медикаменты, я вижу просроченные сульфаниламиды, - Мустанг взял одну из коробок, всматриваясь в мелкий шрифт. – Где антибиотики, майор? Продали? Обменяли на что-то более интересное? Разницу-то почувствуете, когда кому-нибудь срочно понадобятся. - Это пересортица на восточном складе! – выпалил Штиглиц, и его щёки сразу затряслись. – Нам присылают даже не то, что мы заказываем! Трудности снабжения, Вы же понимаете, полковник, мы на окраине, нас все забыли! Нерадивые подчинённые, бумажная волокита, бюрократия… Но Мустангу по-прежнему было похуй на этот поток слов. Мне казалось, что он вообще почти перестал замечать майора, превратив его в неприятный фоновый шум, потому что всё его внимание было приковано к самому складу, к стеллажам и к полу. Он медленно шёл вдоль рядов, иногда останавливаясь и прикасаясь к стенам, вслушиваясь в тишину этого места, нарушаемую только нашим дыханием, скрипом половиц под ногами и далёким писком крыс где-то в глубине. И ведь, чёрт возьми, наверняка слышал куда больше, чем я мог себе представить. Я стоял и смотрел на его спину, чувствуя себя тупым животным, которое улавливает только грубые запахи опасности, в то время как он видит всю картину целиком. Теперь-то ясно, почему он мог развалить мою жизнь на части одним взглядом – он просто видел больше, чем я. В дальнем углу, где стеллажи кончились, образовав небольшой тупик, а на полу валялся какой-то хлам из пустых бочек и помятых канистр с полустёртыми этикетками, полковник задержался подольше. Воздух там пах по-другому – чем-то химическим и сладковато-горьким, щекочущим ноздри и вызывая лёгкое головокружение. Мне сразу захотелось отступить назад и откашляться, но вместо этого почему-то потянуло вдохнуть ещё раз, чтобы проверить – не показалось ли. Хуй его знает, но я таких запахов ещё не встречал, потому что ни на бензин, ни на растворитель, ни даже на лекарства это было не похоже. И это даже пугало. Что за хуйня могла так пахнуть? Мустанг остановился как вкопанный, и его ноздри чуть расширились, втягивая воздух. Он снова присел на корточки, проведя рукой по отчего-то липкому полу, а потом понюхал кончики пальцев, и, хотя его лицо оставалось непроницаемым, его брови чуть сдвинулись. Алхимики, блять: понюхал – и сразу всё понял, сделав вывод. Он ничего не сказал вслух, только отряхнул пальцы о брюки и бросил тяжёлый взгляд на Щегла, который теперь стоял поодаль, белый как простыня, и, казалось, вот-вот блеванёт на эти вонючие доски или прямо сейчас в обморок пизданётся от ужаса. Он понял, что их теневой бизнес раскусили, и это было похуже консервов и пайков. - Младший лейтенант, - спокойно произнёс Мустанг, обращаясь ко мне, выводя из оцепенения. – Продолжайте опись с лейтенантом Хоукай. Здесь нам пока не на что смотреть. Пока не на что – вот самый страшный приговор для таких, как Щегол. Не «нечего», а «пока не на что». Как будто это был не конец, а только самое начало. Отложенная расправа. Мы копошились ещё часов пять, а может и шесть. Времени я не чувствовал – оно растеклось в этом полумраке, потеряв всякий смысл. Солнечные лучи из окон под потолком медленно двигались по полу, постепенно превращаясь из жёлтых в оранжевые, а потом в серые, пока не исчезли вовсе. Работа, впрочем, действовала на мозги отрезвляюще, как холодный душ на алкаша. Нужно было таскать ебучие ящики – они были тяжёлые, и я просто не мог позволить поднять их старшему лейтенанту самой, рискуя отбить себе пальцы и колени. Сверять сраные цифры в ведомостях с тем дерьмом, что лежало на полках. Записывать замечания ровным почерком, стараясь, чтобы буквы не поплыли от усталости и дрожи в руках. Физическая усталость вытесняла душевный пиздец с похотливыми мыслишками, оставляя только привычную тяжесть в мышцах и ноющую боль в спине. В моей тетради исписалась уже добрая половина страниц: просто хуева гора столбиков цифр, пометок «недовес», «просроченное» – которую я всё хотел сократить до лаконичного «просрота», но постоянно вовремя себя одёргивал, вспоминая, что это будет представлено, как, блять, официальный документ, – «нарушена упаковка» и жирные вопросительные знаки на полях вместо привычных писюнов, которыми я обычно украшал свои черновики в штабе от скуки. Я косился на Ризу – её блокнот заполнялся ещё быстрее, хотя её почерк был куда меньше моего и более аккуратный. Она была полностью поглощена процессом, умея отключаться. А я – нет, и каждый шорох и скрип половицы заставлял меня внутренне содрагаться. Штиглиц к концу инспекции выглядел как лимон, брошенный в углу холодильника несколько недель назад. Вся его первоначальная напыщенность испарилась, оставив после себя лишь посеревшего мудака с пустыми глазами. Он больше даже не оправдывался и тупо стоял, опёршись на стеллаж, и смотрел в пол, будто видел там уже свой будущий приговор – увольнение или тюремную камеру, хуй его знает. Мустанг, закончив обход последнего ряда, вернулся к выходу. Он не стал нас звать, просто остановился под тусклой лампой и ждал, сложив руки за спиной, пока мы сами не подойдём. Щегол, увидев это, с трудом оторвался от стеллажа и поплёлся за нами, волоча ноги, как каторжник на пути к эшафоту. - Майор Штиглиц, - начал полковник негромко, но с такой сталью в голосе, что я на автомате сразу выпрямил спину и свёл лопатки. Даже Риза слегка подняла подбородок. – Вы предоставите мне все недостающие и исправленные документы, касающиеся учёта имущества этого склада, в течение двадцати четырёх часов. Все выявленные нарушения – недостачу, пересортицу, просроченное имущество – Вы устраните в тот же срок. Недостающее будет возвращено на склад или его стоимость будет компенсирована из личных средств виновных. Завтра в это же время я произведу повторную проверку, - он сделал паузу, снова обведя взглядом склад. Я поймал себя на том, что почти не дышу, словно если глубже вдохну, то этот приговор коснётся и меня тоже. – Если я обнаружу, что хоть один пункт моего требования не выполнен, или если я увижу хотя бы намёк на попытку сокрытия, уничтожения или фальсификации доказательств, – он заговорил ещё тише, отчего стало ещё страшнее, – то я лично направлю генералу Грумману рапорт не просто о халатности или мелких хищениях. Я доложу о систематических и масштабных злоупотреблениях служебным положением, организованной коррупции и развале системы снабжения вверенного Вам гарнизона. Вам понятна перспектива, майор? - Так точно, полковник, - прохрипел Щегол, сглотнув с таким звуком, словно ему в глотку не ёж насрал, а целый дикобраз, и теперь иглы застряли в пищеводе. Лицо у него было почти зелёным. – Всё будет исполнено. - Прекрасно. Тогда до завтра. Мы вышли на свежий воздух. Уже вечерело, и небо над крышами промзоны было затянуто унылыми тучами, сулящими затяжной дождь. Формально инспекция в Вайссвассер закончилась, но меня всё никак не покидало чувство, что мы только что ковырнули ногтями верхний слой огромного засохшего дерьма. И судя по тому, как Мустанг молча направился к ждущей машине, и как Риза, ни на кого не глядя, методично упаковывала бумаги в кожаную папку, я понимал, что они чувствовали то же самое. Обратно в город ехали в полной тишине. В этот раз между нами села Риза, и, благодаря её узким плечам я смог устроиться немного поудобнее, чем в первый раз, не чувствуя на себе вес и тепло тела полковника. Только облегчения это всё равно не принесло. Я снова улавливал тепло её тела, чувствовал слабый запах её шампуня, смешанный с оружейной смазкой и бумажной пылью, и это опять сводило с ума. Каждый поворот машины и каждое торможение заставляло наши плечи и бёдра соприкасаться, и я замирал, боясь пошевелиться или задышать слишком громко. Мои ладони снова стали липкими от пота, а груди застучал тот самый ебанутый молоточек похоти. Штиглиц сидел на переднем пассажирском и был неподвижен, как мешок с картошкой, и только его свистящее дыхание выдавало, что он ещё живой там и вполне осознаёт весь масштаб надвигающегося пиздеца. А водитель в засаленной форме уставился на дорогу, изредка покручивая баранку, чтобы объехать особенно глубокие колдоёбины. Машина свернула с главной – относительно сносной – дороги и поползла по разбитой грунтовке между двумя рядами покосившихся заборов. Наконец мы остановились перед невысоким домом из старого кирпича. И это не было похоже на гостиницу ни каком понимании этого слова… Это просто был очередной пиздец в длинной череде пиздецов, которые начались с того момента, как я подкатил к сладкой парочке в баре, решив благими намереньями открыть им путь истинный. Какой же я был, блять, наивный долбоёб. Думал, что влезу в их жизнь героем, а стал всего лишь мокрой тряпкой под дверью, о которую ноги вытирают. - Вот ваше временное размещение, - пробормотал пустым голосом Щегол, не оборачиваясь. – Хозяйка живёт в соседнем доме. Придёт утром, приготовит завтрак. Скромно, но чисто… Ага, и клопы очень дружелюбные и совсем не кусают. Мустанг, не удостоив его даже кивком, открыл дверь и вышел. Мы с Ризой последовали за ним, и машина, не дожидаясь, развернулась, пёрнув выхлопом, и укатила в сгущающиеся сумерки, оставив нас в тишине. Я вздохнул, перехватил ремень своей потрёпанной сумки и посмотрел на дом. В окнах было темно. Пахло сырой землёй и дымком из какой-то далёкой трубы. Ветер шелестел сухой травой у забора. Типичная такая провинциальная глухота, от которой я отчаянно пытался свалить, поступив в академию и моля всех святых, чтобы меня отправили служить куда угодно – хоть, блять, на край света, хоть в Бриггс, – только не обратно в Хинтерзе. Мустанг толкнул скрипучую калитку и пошёл по узкой, заросшей тропинке к крыльцу. Риза последовала за ним, и я снова плёлся сзади вечным эскортом. Ебучая сумка давила на плечо, ремень врезался в ключицу. Нога окончательно задубела, онемевшие пальцы плохо слушались, и воображение уже услужливо рисовало мерзкую картину обморожения из армейского атласа по первой помощи: сине-багровые конечности, пузыри, гангрена. Отморожу себе я тут ногу, и отрежут её – останусь калекой, а они даже не оглянутся: Мустанг ещё и рукой махнёт, скажет – сам виноват, идиот, – а Риза может и взглянет с жалостью, как на сбитую собаку на дороге, но тут же отведёт глаза. Крыльцо жалобно заскрипело, когда мы поднялись на него. Мустанг сунул в замок ключ, который чёрт знает когда ему успели передать, и с сухим щелчком повернул. Дверь открылась, и запахло старой древесиной и чем-то горьковатым, лекарственным, словно тут до нас жил старый пень, что годами копил тут ароматы мазей и спиртовых настоек. Полковник щёлкнул выключателем, и лампа под потолком, висящая на оголённом проводе, пару раз мигнула и загорелась, отбрасывая на стены тени. Коридорчик был крошечным – прямо перед нами была дверь, ведущая, видимо, вглубь дома, а слева ещё одна – приоткрытая, из которой веяло сыростью. Но Мустанг повернул направо, к единственной закрытой двери, и толкнул. Комната была чуть больше прихожей, но от этого легче не стало. Окно, занавешенное плотной тканью, выходило на задний двор. В слабом свете из коридора я разглядел мебель: массивный комод с отбитыми углами, мелкий столик у окна с керосиновой лампой и кровати. Две. Одна – широкая двухспальная с прогнувшимся посередине матрасом, а другая – железная и узкая, как в казарме, стоящая у дальней стены под самым окном. Мустанг бросил свою сумку у широкой кровати. Риза, бесшумно пройдя мимо меня, поставила свою на комод и сняла китель, аккуратно повесив на спинку стула у столика – даже в этой дыре она оставалась собой и придерживалась порядка. Ну, моё место было очевидно – узкая железная койка в углу как раз предназначалась для сопровождающей собачки, - и я двинулся к ней, но полковник окликнул меня: - Сбрось свои вещи здесь, - он кивнул на пол у широкой кровати, рядом со своей сумкой, и я тупо посмотрел на него, не понимая, нахуя так делать. Это чтобы мне потом полкомнаты идти до своей кровати и спотыкаться об эту хуйню ночью? - Спать ты будешь там, - Мустанг указал пальцем на узкую кровать, - но твои вещи должны лежать здесь, у этой, - он слегка пнул свою сумку, чуть её сдвинув. – Если вдруг заглянет хозяйка или кто-то ещё по случайной надобности, они должны думать, что ты спишь рядом со мной. Понятно? А, ну конечно. Охуенно понятно теперь-то. У нас тут постановка очередная, в которой нужно изображать, что старлей Хоукай и полковник Мустанг спят порознь, а я, мамлей, скромно приткнулся на краюшке ложа начальника – мальчик к мальчику. И никто не должен догадаться, что они спят вместе, и мои вещи у их кровати призваны создать иллюзию, чтобы запутать следы и сохранить этот безупречный фасад. - Так точно, - выдавил я, скинув сумку на указанное место, и она глухо шлёпнулась на половицу, подняв облако пыли. - Переоденься и найди что-нибудь поесть, - полковник уже не смотрел на меня. Он достал себе чёрные брюки и синий свитер, и я, как макака, повторяющая за вожаком, быстро последовал его примеру, начав расстёгивать китель. – В этом городишке, наверное, есть же какая-нибудь харчевня. - Ну, чифанька должна-то быть… - пробормотал я, даже не представляя, где и в каких очкурах буду искать какую-нибудь забегаловку. - Мне без разницы, как они здесь это называют, - и Мустанг сунул мне в руку несколько потрёпанных купюр. – И возьми что-нибудь выпить – не крепкое. Воду или чай, если найдёшь. Иди уже. Да-да, убирайся, Хавок. Вы тут без меня разберётесь, я понял. Риза уже сидела на краю широкой кровати, сняв сапоги, и растирала ступню – не один я страдал сегодня, видимо. Меня выталкивали за дверь, чтобы они могли побыть одни, оставшись без моего нервирующего присутствия, и обсудить то, что нашли на складе, но я-то знал, блять, какую именно они «дискуссию» могли вести наедине, избавившись от моих голодных взглядов, которые так и норовили запомнить изгиб её бедра под формой. Хотя я сегодня, вообще-то, держался молодцом, слюни не распускал, не пялился на неё как придурок, работал и был полезен. Не считая утра в поезде, я был нормальным солдатом, а не сексуально одержимым онанистом. Но это не считалось. Моё самообладание принималось как само собой разумеющееся, а вот моё желание он чувствовал и, наверное, теперь с наслаждением выдыхал, избавляясь от этого давления. Я молча взял деньги, вытащил из своей сумки первую попавшуюся мятую футболку, растянутые треники, в которых приходил к ним прошлой ночью, и кроссовки, и, не глядя на них, вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Щель под ней был широкой, и я замер на секунду, прислушиваясь, надеясь – хотя больше ожидая – услышать его низкий шёпот, скрип пружин кровати и её сдавленный вдох, когда его губы коснутся её шеи, но была только абсолютная тишина. Они просто молчали. Или делали что-то, что не требовало звуков… Я уже представлял, как он стоял перед ней, пока она всё ещё сидела, и как его руки ложились на её плечи, впиваясь пальцами в мышцы. Мустанг наклоняется, но его губы не касаются её губ, а прижимаются к тому месту на шее, где пульсирует жилка, и Риза не отстраняется, медленно прикрывая глаза. Её пальцы цепляются в складки его свитера, и всё происходит совершенно беззвучно, потому что им больше не нужны слова… Сжав зубы, я прошёл в маленькую затхлую ванну, где скинул форму – мокрый сапог снялся с трудом, чавкая. Сама нога была бледной и сморщенной, а ещё холодной, как у покойника, и я быстро вытер её каким-то грязным полотенцем, висевшим на ржавом гвозде, и натянул кроссовки, превращаясь из солдата в простого деребаса с синяком на скуле и каменным стояком в штанах. На небе не было ни звёзд, ни луны – только сплошная чёрная пелена. Вдалеке, в стороне откуда мы приехали, тускло светились редкие окна, и было так тихо, что звенело в ушах. Я поплёлся по тропинке, ведущей от дома к неясным огонькам. С каждым шагом грязь противно чавкала под подошвами – в берцах бы это ощущалось не так сильно, но вот кроссовкам определённо была пизда, – а холодный ветер пробирался под тонкую ткань треников. Я был собакой, но не просто псом – дворовым кобелём, которого выгнали прочь со двора на мороз в темноту, потому что у сучки началась течка, а хозяин предпочёл разобраться с этим сам. Меня послали в ебеня за костью, чтобы занять хоть чем-то. Чтобы убрать с глаз долой. И пока я брёл по этому холодному дерьму, постоянно спотыкаясь о кочки, цепляясь за мокрый бурьян, чтобы не упасть, они были в тепле той комнаты. Блять, серьёзно, ну что они там делают сейчас? Сидят и молча пялятся друг на друга? Всевидящий взгляд его чёрных глазищ скользит по её лицу, по чуть приоткрытым губам, по линии ворота водолазки, которая скрывает следы от вчерашних укусов и синяки от его пальцев, и, возможно, от моих? Он протягивает руку – медленно, давая ей время отстраниться, ведь он джентльмен хуев, – и убирает прядь волос с её щеки, и её ресницы сразу вздрагивают, а сиськи чуть заметно вздымаются? Может его палец задерживается у виска, проводя по коже, что помнит его прикосновения лучше, чем мои? Или говорят о складе и о том, как задавить Щегла? Он говорит об этом тихо, расстёгивая пуговицы на её штанах одной рукой, даже не глядя туда, потому что его пальцы знают это движение наизусть, а она отвечает со сбитым дыханием, пока его пальцы скользят под её трусики, найдя клитор, и замирают, просто чувствуя, как он набухает под подушечкой? И они продолжают обсуждать планы на завтра, пока он в это время растравливает её медленными, круговыми движениями, и её слова превращаются в прерывистые фразы, а потом и вовсе в шёпот… Или они уже не говорят? Может он уже прижал её к этому пропёрженному матрасу, навалившись всем своим весом сверху, а её ноги сами обвили его бёдра, притягивая глубже? Может её тихий стон – пока ещё сдавленный – уже сорвался с губ, а он, не останавливаясь, шепчет ей что-то на ухо, от чего всё её тело дёрнулось? Хватит. Хватит, блять, ёбаный еблан! Они никогда не были твоими, чтобы ты ревновал, как подзаборный пёс! Ты не имеешь на это права, долбоёб! Ты просто временная тряпка, которую взяли, потому что она была под рукой, а теперь даже не знают, куда деть! Я заставил себя идти быстрее по неровной тропинке, продолжая спотыкаться о кочки и корни. Колючие ветки какого-то куста хлестнули по лицу, оставив на коже жгучие полосы, но я не останавливался. Мне хотелось орать. Выть на луну, которой не было. Выплакать унижение и ярость, разъедающую меня изнутри, подобно кислоте. Руки сами сжались в кулаки, и я с силой ударил по собственному бедру, пытаясь перебить физическую боль, бушующую в груди, но нихуяшеньки не помогло. Каждый шаг отдавался в паху ноющей судорогой от нереализованного возбуждения. Я разрывался. Я, блять, хотел, чтобы они остановились. Чтобы он отстранился, холодно сказав: «Всё, Риза, хватит, нужно работать». Чтобы они сели за стол, взяли карты и блокноты, и между ними не было ничего, кроме непреодолимой дистанции командира и подчинённого. Чтобы иллюзия их неприступности вернулась. Я хотел, чтобы они продолжали. Чтобы он сорвал с неё всю одежду, пригвоздил к этой скрипучей кровати и трахнул так, что стены бы затряслись. Чтобы я слышал бы их стоны – его низкий, сдавленный рык и её задыхающиеся всхлипы,  – и влажные шлепки его яиц о её тело. Я хотел быть там. Хотел стоять в углу и смотреть, как они ебутся – как он владеет ею и как она отдаётся ему. Хотел ослепнуть и оглохнуть, чтобы никогда больше не вспоминать об этом. Конченный. Конченный уёбок, блять! Безумец. Еблан-еблан-еблан! Я уже почти бежал, гонимый саморазрушением и ревностью, которая даже не имела права на существование. Из горла рвались клубы пара, дыхание давно уже сбилось, и теперь болел бок. Нога – та самая страдалица, что мёрзла весь день, – подвернулась на скользком склоне, и я полетел вперёд, успев лишь выставить руки. Ладони врезались грязь, перемешанную с щебнем, и боль пронзила запястья. Я застыл на четвереньках, пытаясь отдышаться, чувствуя, как по щеке скатывается что-то горячее – или пот, или предательские слёзы от ярости, - и отчаянно замотал башкой, пытаясь стряхнуть. Потом поднялся, отряхивая испачканные ладони о треники. Огни приближались. Оказалось, что это был даже не один дом, а два, жмущиеся друг к другу. Из одного валил тот самый дымок, который вонял на всю округу. У второго была вывеска, на которой в потёмках нихуя было не разобрать, но из-под его двери виднелась полоска света, и доносился гул приглушённых голосов вперемешку со звоном посуды. Чифанька. Харчевня. Забегаловка. Мустанг был прав – название не имело значения. Это в любом случае была сраная дыра. Я толкнул дверь, вдыхая запах жареного теста, чеснока, жжённого растительного масла и соевого соуса и чего-то острого, щекочущего ноздри. Точно чуфальня. Вернее, что-то вроде неё, выживающее на окраине цивилизации. Мелкая комнатка, заставленная столами с грязными скатертями в синюю клетку, и на стенах были календари с полуобнажёнными синскими красотками, прикрывающие скудные прелести – и почему у них всех такие мелкие сиськи? – кусками шёлка. У стойки на кухне, отгороженной занавеской из пластиковых ленточек, копошилась пожилая тётка в заляпанном жиром фартуке, что-то яростно помешивая в воке на плите, из которого валил пар, и где-то сзади грохотала вытяжка, не справляясь с вонью жареного масла. За одним из столов сидело три мужика, неторопливо хлебавших из своих дымящихся мисок что-то бурое и перебрасывающихся хриплыми фразами. Они покосились, когда я вошёл, без интереса оценивая, и тут же вернулись к еде. Какой-то хуй с синяком под глазом. Не местный, чужой. Формы нет, но выправка выдаёт. Похуй. Угрозы нет. Я подошёл к старому прилавку с отслоившимся пластиком, и тётка, красная от напряжения, обернулась, недружелюбно посмотрев на меня. - С собой можно? – прокричал я, пытаясь перекрыть грохот вытяжки и шипение масла. - Смотря что хочешь, - буркнула она в ответ, вытирая руки о фартук. – Пян-се остались, лагман и рис с овощами. Пян-се свежие, только что достала с пароварки. - Дай три штуки, - я уже отсчитывал деньги. Запах одновременно тошнил и сводил с ума – пар, свежее тесто и пряное мясо заполнили всё вокруг, смешавшись в удушливый коктейль, – и желудок, забывший о еде с самого утра, предательски заурчал. Тётка, не церемонясь, достала из-под прилавка промасленный пакет и начала складывать в него большими щипцами пышные белые комочки из огромной бамбуковой пароварки, стоящей на другой конфорке. Пян-се выглядели неестественно белыми для такого грязного помещения. Обратная дорога заняла вечность, хотя на самом деле прошло не больше десяти минут. И может запах булок на меня так влиял или усталость, но теперь в голову лезло что-то куда страшнее страстных порывов – что Мустанг сидит на краю кровати, а Риза стоит между его колен и расчёсывает его чёрные волосы безо всякой страсти. Я подошёл к дому, прислушиваясь, затаив дыхание. Ни стонов, ни скрипа, ни шёпота. Только собственное сердце долбилось. Осторожно, стараясь не скрипеть, я поднялся на крыльцо и распахнул дверь. Свет из комнаты вырывался в коридор, и я сделал шаг, заглядывая внутрь. Они не лежали в кровати. Они даже не касались друг друга. Откровенно заёбаный полковник сидел на единственном стуле у стола, отодвинув керосиновую лампу в сторону, и смотрел на крупномасштабную карту района, положив поверх неё блокнот Ризы, открыв на сегодняшних страницах. Он что-то сверял, водя пальцем по карте, изредка делая пометки карандашом на полях, и его лицо было сосредоточенным – ему было не до страсти. А уставшая Хоукай стояла у комода, спиной ко мне и к нему, стягивая заколку с волос – они красиво упали ей на плечи, и она провела рукой по голове, слегка встряхнув их. Потом наклонилась к своей сумке на комоде, доставая что-то – может, зубную щётку, может, просто расчёску. Они просто работали – готовились к завтрашнему дню и разгребали последствия сегодняшнего. И мне стало пиздец как стыдно от осознания глубины своего безумия. Блять, я уже нарисовал в тупой башке целую похабную историю, пока они в этой конуре составляли план действий. Я ревновал к собственным фантазиям, созданных моим же воспалённым мозгом. Доволен, ёбаный ревнивый параноик? Доволен теперь? - Нашёл? – спокойно спросил Мустанг, не отрывая глаз от карты. Он даже не повернулся. Просто услышал шаги и сдавленное дыхание. Они просто работали… и им было абсолютно похуй на мои пиздострадания. - Да, - хрипло выдавил я, поднимая пакет. – Пян-се. Там бабка в халупе печёт… - Пян-чего? – полковник наконец поднял взгляд, но в чёрных глазах не было никакого интереса. Он просто посмотрел на пакет, а потом на меня. – Впрочем, неважно, если это съедобно. Поставь на стол, и ешьте, - и он вернулся к карте, проводя линию от одной точки к другой. «Ешьте». Не «ешь», а именно «ешьте». Он включал меня в это «вы», как будто сейчас я реально был частью чего-то, а не приложением к журналу «Кройка и шитьё», как бывало обзывала меня мамка в детстве, когда я путался под ногами в лавке, не желая от неё отлипать. Риза бесшумно подошла к столу, ступая по холодному полу босыми ногами – её ступни были бледными и узкими, – и развернула пакет – аромат тёплого теста и мяса теперь показался мне пресным и обыденным – никакой магии, как бывало в детстве. Она достала один пирожок и протянула мне, на мгновение коснувшись моих пальцев своими – они были прохладными и сухими. Я кивнул, взял пян-се – он был ещё горячим, почти что обжигающим, - и откусил. Тесто оказалось неожиданно мягким и воздушным, а начинка из свинины, имбиря и лука брызнула соком, капнув на треники. Должно было быть вкусно, хотя сейчас я не чувствовал ничего, механически жуя, глотая и косясь на потёртые половицы у своих ног. - После повторной проверки едем сюда? – тихо спросила Риза, отламывая кусочек от своего пирожка, и постучала пальцем по карте в каком-то месте. – Было бы неплохо запросить архив по поставкам за последние два года. - Если Штиглиц не сбежит к тому времени, - отозвался Мустанг, отпивая из железной кружки простую воду. - Не сбежит, - зачем-то вставил я, не успев даже подумать. Оба взгляда устремились на меня, и я с трудом проглотил вставшим комом кусок теста. – У него же тут всё. Будет крутиться до последнего, как уж на сковородке, пытаясь Вас подкупить. Это же Восток. Тут так вопросы решают. Мустанг внимательно смотрел на меня несколько секунд, а потом его губы тронула безрадостная усмешка: - Как думаешь, Хавок, на скольких ещё складах эти сверхразумы варят мет? – он внезапно повернул стул, чтобы сидеть лицом ко мне, и откинулся на спинку. В его глазах, поймавших отсвет керосиновой лампы, появился тот самый хищный блеск, который я видел в ту ночь на кухне, перед тем как он уебал меня о стол. - Мет? – я замер с куском у рта, не понимая о чём он. Я слышал это слово когда-то краем уха – то ли в казарме, то ли в городе, в контексте какой-то опасной дряни, от которой сходят с ума и дохнут как мухи. Наркота, вроде. Сильная, выжигающая мозги за несколько месяцев. Но чтобы вот так, на военных складах… под крышей гарнизона… Хуйня какая-то. Это уже за все рамки, которые я себе только представить мог, выходит. Даже мурашки по спине пробежали. - Метамфетамин, - пояснил полковник, потянувшись за своим пирожком, но есть не стал, а просто повертел в длинных пальцах, словно пян-се было не едой, а вещественным доказательством. – Наркотик, причём, судя по вонючему букету в том углу склада, крайне низкого качества, сваренный на коленке с кучей опасных примесей. Они не просто воруют пайки и консервы перепродают, Хавок, - он сделал паузу, давая мне переварить информацию. – Они организовали на территории вверенного им гарнизона нарколабораторию, под прикрытием армейской инфраструктуры. Но, что интересно, - Мустанг наконец откусил и начал медленно жевать, не отрывая от меня взгляда, - судя по масштабам и той кустарщине, что я унюхал, это не для крупного сбыта на сторону. Просто для своих, чтобы держать свой же сброд в узде или утопить в этом дерьме проблемы… Заебись. Все эти унылые и пьяные физиономии работяг на вокзале и в чифаньке, липкий пол в дальнем углу и безумный страх в свиных глазках Щегла – всё это уже складывалось в картину. Тут не просто воровство и бардак, за которые грозит трибунал и несколько лет в дисбате. Тут наркота с незаконным производством и, скорее всего, сбытом на территории военного объекта. Это уже не просто статья – это расстрел. Или пожизненное. А мы, три понаеха из Ист-Сити, воткнули свои чистые носы в это дерьмо, потому что наш Огненный Алхимик это дерьмо буквально унюхал. - Но… Вы же ничего не сделали, - прошептал я, глядя на Мустанга. – Ну, там, на складе. Вы просто понюхали и ушли. - Пока не сделал, - поправил он резко, сузив глаза. – У меня нет доказательств, Хавок. Кроме запаха, который не пришьёшь к делу, и пятен на полу, которые они могут списать на разлитое масло. Я не увидел готовой продукции и оборудования. А если мы нажмём сейчас, то они просто ликвидируют всю продукцию – сожгут в печи для мусора, в болото ближайшее сбросят или в кислоте растворят. И останутся у нас только бумажки о хищениях, поэтому пускай пока думают, что я тупой полкан, которого интересуют только отчётности, и успокаиваются. Возьмём их, когда попытаются замести следы по-крупному. Опасная затея, на самом деле… Он сознательно давал им время, за которое они могли не только уничтожить улики, но и подготовить встречный удар, «нечаянно» пристрелив на улице или «случайно» отправив нашу машину в овраг, свалив на очередной оползень, которые в этих краях не редкость. Да и вообще, теперь на Востоке любые преступления с гибелью военных спокойно списывали на остатки ишварских бандитов. - Ешь, Жан, - тихо сказала Риза, доедая свой последний кусочек, и я подавил внезапное желание отдать ей своё пян-се. Всё равно не примет, гордая слишком. – Завтра опять будет долгий день. Эх-эх-эх… Я-то, наивный долбоёб, думал, что мы тут воришек разъёбывать будем, а оказалось, что мы вляпались в наркокартель какой-то. И наш полковник, вместо того, чтобы сообщить обо всём Грумману, собрался играть с ними, как кот с мышами, отсрочивая развязку, чтобы та стала сокрушительнее… За что потом и поплатился.