Жесть 6

Всем привет. Это депрессивный Соскэ Мицуба. Судьба не жалеет меня. Цукаса... он чудовище. Он мучает меня. Не хочу возвращаться в комнату радиовещания. Я им не нужен. В рыданиях я иду по школе. Не хватает только трагичной музыки. Порезы на руке, оставленные ножом Цукасы, пульсировали тупой, нестерпимой болью. Она не утихала, напоминая, что даже смерть не стала для меня спасением от страданий. Каждый встречный призрак или ученик казался мне угрозой. Я шёл, куда глядят глаза, утирая лицо рукавом — слёзы текли сами собой, смешиваясь с вселенской несправедливостью моего положения. Мне было нужно... поговорить. С кем-то, кто поймёт. Кто тоже был призраком. Кого тоже мучил Цукаса. И в моей израненной голове всплыло только одно имя — Ханако. Псих с ножом. Тот, кто сам едва не стал жертвой Тэру, защищая меня. Словно ведомая злым роком, моя духовная форма поплыла в сторону старого здания, к тому самому туалету на третьем этаже. Месту, которого все боялись. Но сейчас мой страх перед Цукасой был сильнее страха перед Седьмой Тайной. Я медленно, словно приговорённый к казни, просочился сквозь дверь. Внутри пахло старым деревом, хлоркой и... сладковатым запахом засахаренной вишни? Ханако сидел на подоконнике, болтая ногами и что-то жуя. Он увидел меня и на мгновение замер, его жёлтые глаза расширились от удивления. — О? Мицуба? — он проглотил угощение. — Ты куда это забрёл? И что это с тобой? Ты весь... светишься от боли. Его слова были насмешливыми, но в тоне сквозил неподдельный интерес. Я не выдержал. Вся моя накопленная боль, обида и страх вырвались наружу новым потоком слёз. — Он... он снова!.. Цукаса!.. Ножом!.. — я рыдал, показывая на свои светящиеся раны. — Он резал меня, Нацухико просто смотрел! Все остальные... им всё равно! Я больше не могу! Он чудовище! Ханако слушал, его ухмылка медленно сползала с лица. Он не выглядел весёлым или безумным. Он выглядел... усталым. По-старчески усталым. — А... — он вздохнул и отложил палочки для еды. — Он и до тебя добрался, значит. Неугомонный. — Почему?! — выкрикнул я, не в силах сдержаться. — Почему он такой? Ты же его брат! Ты должен знать! Он всё время говорит, что «всё стало плохо»! Что случилось?! Почему он ненавидит всё живое и не очень?! Я ожидал, что Ханако рассмеётся, отшутится или пригрозит мне ножом за такие вопросы. Но он не сделал ничего из этого. Он просто смотрел на меня, и в его глазах плескалась такая бездонная, древняя печаль, что мои собственные рыдания на мгновение затихли. — Он не ненавидит, — тихо, почти шёпотом, сказал Ханако. — Он... скучает. — Скучает? — я не понял. — По кому? По ком можно так скучать, что начинаешь резать людей ножом?! — По мне, — ответил Ханако, и его голос дрогнул. — По тому, каким я был... до того, как стал этим. — он указал пальцем на табличку «Седьмая Тайна» на двери. — Мы всегда были вместе. Мы играли. Шалили. И да... иногда наши игры были... жёсткими. Но мы были детьми. А потом... потом я его оставил. Надолго. Он замолчал, сжав кулаки. По его щеке скатилась единственная прозрачная слеза и испарилась, не долетев до пола. — А когда я вернулся... я уже был другим. У меня появились обязанности. Правила. Я не мог просто так бегать и дурачиться с ним, как раньше. Для него... это стало предательством. Всё, что было весело и хорошо, закончилось. Из-за меня. Вот что он имеет в виду. Я слушал, заворожённый. В голове складывалась ужасная, трагичная картина. Цукаса... не просто безумный маньяк. Он был братом, которого бросили. Который остался один в своём мире жестоких детских игр, так и не повзрослев. Его «эксперименты» и пытки — это крик. Попытка достучаться, вернуть то самое прошлое, пусть даже самым уродливым способом. Моя боль от порезов вдруг показалась такой... мелкой. Сиюминутной. А его боль... его боль длилась десятилетия. — О... — было всё, что я смог выжать из себя. Ханако вытер лицо рукавом и снова натянул на себя маску безумной ухмылки. — Вот и вся история, Мицуба. Не очень веселая, да? Так что в следующий раз, когда он полезет на тебя с ножом... Просто напомни ему, что я по-прежнему здесь. Где-то тут. — он ткнул себя в грудь. — И что мне... тоже не сладко. Он повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Я постоял ещё мгновение, глядя на его спину, которая вдруг показалась очень хрупкой, а потом так же тихо выплыл обратно в коридор. Боль в руке не утихла. Но теперь к ней добавилась новая, странная тяжесть на душе. Я не получил ответа, как остановить Цукасу. Но я получил нечто большее — понимание. И это понимание было самым страшным, что со мной происходило за всё время моего посмертного существования. Потому что теперь я знал. И, чёрт возьми, мне стало его... жаль.