Глава 3. Завтра будет хуже

Тусклый свет единственной свечи отбрасывал прыгающие тени на холодные каменные стены комнаты. Не комнаты — камеры. В Малфой-Мэноре не было комнат для таких, как она. Здесь были залы для хозяев, будуары для гостей и камеры для пленников. Гермиона сидела на краю жесткой кровати с голым матрасом, вцепившись пальцами в шершавую ткань. Каждый мускул ее тела ныл от усталости и напряжения, но разум отказывался отключаться, метаясь по замкнутому кругу: Где я? Что они со мной сделают? Гарри… Рон… Воздух был спёртым и холодным, пахнущим плесенью, пылью и подвальной сыростью. Она пыталась дышать глубже, но каждый вдох обжигал лёгкие этой тоскливой горечью безысходности. Она была отрезана от всего: от магии, от друзей, от надежды. Её палочка… она даже не знала, где она. Мысль о том, что какая-то грязная рука Пожирателя прикасается к виноградной лозе её палочки, заставляла её сжиматься внутри от ярости и отвращения. Внезапно дверь скрипнула. Гермиона вздрогнула, инстинктивно вжавшись в стену. В проёме стоял Драко Малфой. Он был бледен, как полотно, его черты заострились от усталости, но держался он с прежним, надменным холодом. В руках он держал кусок чёрствого хлеба и глиняный кувшин с водой. Он вошёл, не говоря ни слова, и поставил еду на грубый деревянный табурет. Его взгляд скользнул по ней, быстрый, оценивающий, и она поймала в нём что-то мимолётное, какую-то тень, которую не смогла опознать. Страх? Сожаление? Нет, скорее всего, это была просто игра света. — Тебя будут допрашивать, — произнёс он ровным, безразличным тоном, будто сообщал о погоде. — Скоро. Будь готова. — К чему готовиться? — её собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — К тому, чтобы рассказать всё, чего я не знаю? Он замер на секунду, его пальцы едва заметно дёрнулись. — К тому, чтобы выжить, — ответил он, и в его голосе прозвучала какая-то странная, металлическая нота. — Здесь ценят силу. Даже в поражении. И прежде чем она успела что-то сказать, он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче любого заклинания. Она осталась одна. Слова «ценят силу» отдавались эхом в её сознании. Это был код. Предупреждение. Не показывай слабость. Он… помогал ей? Или это была лишь очередная изощрённая пытка, игра в доброго и злого следователя, где ему отвели роль первого? Она не тронула еду, хотя желудок сводило от голода. Доверять здесь было нельзя никому. Время тянулось мучительно медленно, превращаясь в кашу из страха, голода и усталости. Она начала изучать комнату. Камень за камнем. Ни щелей, ни loose плиток. Ничего. Идеальная тюрьма. Сумрак за окном постепенно сгущался, превращаясь в ночную тьму. Свеча догорела, погрузив камеру в полный мрак. Гермиона сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась не сойти с ума. Именно в этой тишине она и услышала их. Сначала — лёгкий, как мышиная возня, шорох за дверью. Потом — едва слышный скрежет ключа в замке. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулась маленькая, трясущаяся рука с глиняной кружкой. Пара глаз, огромных и полных неподдельного ужаса, мелькнула в темноте. Затем рука исчезла, дверь бесшумно закрылась, и снова щёлкнул замок. Гермиона несколько секунд сидела неподвижно, не веря своим глазам. Потом она подкралась к двери и подняла кружку. В ней была не вода, а тёплый, слабый мясной бульон. И на дне лежала смятая веточка мяты. Её сердце сжалось. Эльф. Рискуя собственной шкурой, кто-то из этих забитых существ проявил к ней жалость. Или… это была не жалость? Мята. Запах, который она теперь неразрывно связывала с Драко. Это было послание. Он знал. Он прислал это. Она выпила бульон маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по её измождённому телу, возвращая ему крупицу жизни. Это был не просто суп. Это была ниточка. Хлипкая, тонкая, но ниточка связи с внешним миром. С надеждой. Надежда оказалась недолгой. На следующее утро дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о каменную стену. В проёме стоял он. Антонин Долохов не был высоким, но его присутствие заполняло всё пространство, вытесняя собой воздух. От него исходила волна животной, хищной энергии. Его глаза, тёмные и блестящие, как у жука, с любопытством осмотрели её, и на его тонких губах играла лёгкая, почти мечтательная улыбка. — А вот и наша звёздочка, — прошипел он. Его голос был скрипучим, словно не смазанная дверная петля. — Знаменитая Грейнджер. Умнейшая ведьма своего поколения. Как трогательно. Он сделал несколько шагов вперёд, его взгляд скользнул по нетронутому хлебу и пустой кружке. — Я слышал, ты отказываешься от угощения. Обидно. Мы так старались. Он подошёл так близко, что она почувствовала запах его дыхания — металлический, с примесью чего-то кислого и сладкого одновременно. — Встань, — скомандовал он мягко. Она не двинулась с места, впившись в него взглядом, полным ненависти. Удар был настолько быстрым, что она его даже не увидела. Просто висок взорвался адской болью, и комната поплыла перед глазами. Она рухнула с кровати на холодный каменный пол, захлёбываясь воздухом. — Я сказал, встань, — его голос прозвучал прямо над её ухом, всё так же спокойно и почти ласково. — Здесь мы соблюдаем правила вежливости. Собрав всю свою волю в кулак, она поднялась, пошатываясь. Голова раскалывалась. Долохов наблюдал за ней с тем же научным интересом. — Унесло куда-то? Хорошо. Значит, дверцы ещё открываются. Можно заглянуть внутрь. Он не стал сразу применять заклинания. Он начал с вопросов. Обычных, почти бытовых. О Хогвартсе. О Дамблдоре. О Поттере. Его голос был навязчивым, монотонным, он буравил её сознание, пытаясь найти трещину. Она молчала, стиснув зубы, глядя в точку на стене позади него. — Молчание — это тоже ответ, милая, — заметил он, прохаживаясь перед ней. — Очень красноречивый. Он говорит мне, что тебе есть что скрывать. Что ты боишься. А страх… — он остановился и повернулся к ней, — это самая интересная часть человека. Из страха состоит всё. Все его поступки, все его мысли. И сегодня мы с тобой займёмся… анатомией страха. Он достал свою палочку. Короткую, тёмную, по виду напоминающую заострённую кость. — Давай начнём с малого. С чего-то знакомого. «Круцио» — это слишком банально, не находишь? Слишком прямо. Я предпочитаю… нюансы. Он взмахнул палочкой, и по её коже пробежали мурашки. Потом боль. Но не острая, не режущая. Тупая, ноющая, исходящая изнутри, будто все кости вдруг одновременно заныли, как перед гриппом. Она сглотнула, стараясь не выдать реакции. — Интересно, — пробормотал он, наблюдая за её лицом. — Высокий болевой порог. Ожидаемо. Но посмотрим, что произойдёт, если изменить частоту. Боль странным образом напомнила ей не физическую травму, а момент, когда она впервые соединила логику и магию — создала Синий огонь в первом классе. Это было ощущение чистой, кристальной ясности ума. И сейчас Долохов будто тыкался в её сознание палкой, пытаясь найти ту самую "кнопку", которая откроет этот источник снова, но чтобы извлечь из него всё, а не дать ей им воспользоваться. Он повторил движение, и на этот раз боль сменилась внезапным, пронизывающим до костей холодом. Её затрясло крупной дрожью, зубы выбивали дробь. Она не могла это контролировать. — Ага, — удовлетворённо произнёс Долохов. — Реакция на температурные изменения. Отлично. Это нам пригодится. Он продолжал ещё час. Он не кричал, не угрожал напрямую. Он экспериментировал. Кратковременные вспышки жара, сменяющиеся ледяным холодом. Ощущение, что кожа горит, хотя на ней не было ни единого повреждения. Мгновенные, болезненные судороги в мышцах, заставлявшие её подкашиваться. Всё это перемежалось его тихими, рассуждающими комментариями. — Ты ведь понимаешь, что это неизбежно, да? — говорил он, пока она, вся в поту, пыталась отдышаться после очередной волны боли. — Рано или поздно ты заговоришь. Все говорят. Вопрос лишь в том, сколько изящества ты проявишь в процессе. Сделаешь ли ты это красиво, сохранив хоть крупицу достоинства? Или мы опустимся до… примитивных методов? Он наклонился к ней. — Я изучаю боль, видишь ли. Я её коллекционирую. А ты… ты редкий, уникальный экспонат. Неиспорченный. Я хочу растянуть тебя надолго. Его слова были страшнее самой боли. Они обещали бесконечность этого кошмара. Внезапно где-то в коридоре раздались шаги. Твёрдые, быстрые. Долохов нахмурился, словно учёный, которого отвлекли от важного опыта. В дверях снова появился Драко. Его лицо было каменной маской. — Долохов. Тебя ждут внизу. Люциус требует отчёта по патрулям. Голос его был ровным, приказным. Но в его глазах, мельком встретившихся с её взглядом, она прочитала нечто иное. Не сострадание. Нет. Скорее, холодную ярость. Или… предупреждение. Долохов медленно, нехотя опустил палочку. — Как некстати, — вздохнул он с искренним сожалением. — Мы как раз выходили на самый интересный этап. — Отчёт не может ждать, — бесстрастно парировал Драко. — Или ты хочешь лично объяснять Пожирателям, почему их районы остались без присмотра? На секунду в воздухе повисло напряжение. Два хищника, измеряющие друг друга взглядами. Долохов первым отвел глаза, с неохотой кивнув. — Как скажешь, Малфой. — Он обернулся к Гермионе, и его лицо снова осветилось той же больной улыбкой. — До скорого, моя дорогая. Не скучай без меня. Он вышел, насвистывая какой-то бравурный мотивчик. Драко на секунду задержался в дверях. Его взгляд упал на неё, измождённую, дрожащую, прижатую к стене. Что-то промелькнуло в его глазах — что-то тёмное и нечитаемое. Возможно, отвращение. К ней? К ситуации? К самому себе? — Он вернётся, — тихо сказал он, и это прозвучало не как угроза, а как констатация факта. — Завтра будет хуже. И он закрыл дверь, снова оставив её в одиночестве, с телом, полным боли, и разумом, полным ужаса перед будущим. Но теперь, в кромешной тьме, к горькому вкусу страха примешивался другой. Вкус тёплого бульона и мяты. И память о том, что в этом аду нашёлся кто-то, кто послал ей знак. И нашёлся кто-то, кто прервал пытку. Она сжала кулаки. Она выжила сегодня. Она выживет и завтра. Она должна. Потому что теперь у нея была цель — понять правила этой ужасной игры. Понять Драко Малфоя. И использовать всё, что у неё осталось — свой ум, — чтобы выиграть время. И выжить. Оковы были не только на её руках. Они были на её магии, на её свободе. Но самые прочные оковы были из страха. И именно их ей предстояло разорвать первой.