Джентльмены предпочитают… пол?

Если человек, измученный жестокой душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив ли он или мертв, всё же способен с бережной заботливостью относиться к любимому существу — это верный признак истинно прекрасного сердца.

Виктор Мари Гюго,

«Человек, который смеётся»

***

      Рио-де-Жанейро. Отель «Сол-э-Сомбра».       После душной, насыщенной невысказанными претензиями поездки на внедорожнике, команда наконец вывалилась у входа в отель. Здание было именно таким, как его описывали — средним. Не ветхим трущобом, но и не сияющим дворцом из стекла и стали. Шестиэтажная бетонная коробка, выцветшая под палящим бразильским солнцем, с потрескавшейся кое-где штукатуркой и выцветшими шторами в окнах. Над входом мигал неоновой вывеской скромный логотип, изображающий солнце за горой. Кондиционер в лобби работал на износ, громко гудя и выдувая прохладный, но спертый воздух с примесью запаха старого ковра и чистящих средств.       Джон, вытирая пот со лба, с нескрываемым презрением окинул взглядом скромную обстановку: потертый линолеум, пластиковую стойку администратора и пластмассовые пальмы в углах.       — И это всё? — фыркнул он, обращаясь к Александре, которая уже подошла к стойке за ключами. — Ты же леди. Богатая. У тебя свой замок с дворецким в Девоне. Почему не сняла нам что-то… посолиднее? Хотя бы с бассейном и чтобы тараканы по ночам по потолку не бегали.       Александра, не поворачиваясь, протянула администратору паспорт и кредитную карту. Ее движения были резкими, отточенными.       — Потому что, капитан, — ее голос прозвучал ледяным, обезличенным тоном, будто она диктовала бухгалтерский отчет, — мое состояние не является вашим безлимитным фондом для развлечений. Я здесь, чтобы выполнить работу и получить то, что мне причитается. А не оплачивать ваши спа-процедуры и мини-бар. Я не собираюсь тратить на вас ни цента больше необходимого.       Она бросила ключи на стойку перед ним, не глядя.       — Разбирайтесь. Номер на четвертом этаже.       Однако, черт возьми, позже, поднявшись в номер и оценив обстановку, она передумала. Яростно. Желание поселить Уокера в самом дешевом мотеле на окраине города боролось в ней с брезгливой благоразумностью. И благоразумность, к ее огромному раздражению, проигрывала.       Номер, который оказался не просто номером, а сьюитом, был таким же «средним», как и все остальное. Чисто, но без изысков. Просторная гостиная с кухонным уголком, выложенная кафелем сомнительного дизайна, и четыре смежные комнаты, две из которых были спальнями.       — О! Как у большой семьи! — радостно возвестил Алексей, водружая свой огромный рюкзак посреди гостиной. — Почти как в коммуналке! Только чище и без запаха борща!       Елена, с хищной скоростью осмотрев территорию, сразу же взяла инициативу в свои руки.       —Так, слушайте сюда! — щелчком пальцев она привлекла всеобщее внимание. Ее глаза блестели азартом хулиганки, составляющей план проказы. — Я и Эйва берем эту, — она ткнула пальцем в первую дверь, за которой виднелись две аккуратные односпальные кровати. — Нам вдвоем тесно не будет. Алексею и капитану Мускулам — гостиная. Диван и вот эта кровать. Бобби, — она повернулась к самому скромному члену команды, — вот тебе самая маленькая и тихая комната. Там, кажется, даже своя розетка есть.       Бобби, выглядевший потерянным и уставшим, лишь с облегчением кивнул и почти бегом рванул в указанное убежище, похожее на уютную каморку для прислуги. Комната и правда оказалась комфортной для него — маленькой, замкнутой, без лишнего простора, давящего на него.       — А это, — Елена с театральным вздохом и лукавейшей улыбкой подошла к последней двери и распахнула ее, — к сожалению, осталось для наших самых стеснительных и необщительных участников. Всего одна комната. И одна, о ужас, двухспальная кровать. Ну ничего, я думаю, вы как-нибудь договоритесь.       На пороге спальни замерли Алекс и Баки. Комната была тесноватой, с одним окном, выходящим на кирпичную стену соседнего здания. И в ней действительно стояла одна большая кровать. Широкое, с горой подушек и покрывалом с ярким, аляповатым узором, оно выглядело как насмешка, как самый дурной анекдот.       Александра выдохнула. Это не был просто вздох. Это был звук, в котором клокотала ярость, обида и полнейшее, абсолютное нежелание находиться в одном помещении с этим человеком. Ее грудь высоко поднялась, а глаза, сверкнув зеленым огнем, устремились на Елену, которая не могла скрыть своего торжества. Ее довольная, хитрая улыбка говорила сама за себя — это была целиком и полностью ее идея, ее проделка, и она была невероятно горда собой.       — Ты… — прошипела Александра так тихо, что услышали только Баки и сама Елена. — Я тебя прибью. Серьезно. Твои собственные похороны будут в формате открытого микрофона, и я лично буду рассказывать самые позорные истории о тебе.       — О, я с нетерпением жду, — фыркнула в ответ Елена, подмигивая. — Главное, чтобы на похоронах был открытый бар. А теперь идите, устраивайтесь поудобнее. Не стесняйтесь!       Не удостоив больше никого взглядом, Алекс резко развернулась и прошла в спальню, хлопнув дверью так, что по стене поползла трещинка в штукатурке. Звук щелчка замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.       В гостиной повисла неловкая пауза.       — Ну что, — нарушил молчание Алексей, потирая руки. — Кто голоден? Я видел, на первом этаже есть мини-бар! Или как его… снек-бар? Надо его насследовать!       — Исследовать, папа, — поправила его Елена, все еще сияя. — Слово «исследовать». И да, иди, исследовать. Купи нам всего, что не приколочено. Особенно чего-нибудь крепкого.       Баки все еще стоял перед закрытой дверью, словно вкопанный. Его лицо было каменной маской, но мышцы на щеках нервно подрагивали. Он слышал, как за дверью что-то упало — вероятно, рюкзак, швырнутый с силой. Потом послышались резкие, яростные шаги.       Он медленно повернулся и посмотрел на Елену. Та лишь помахала ему пальцами с довольным видом.       — Не благодари, Баки. Все для тебя.       Не сказав ни слова, Баки прошел в маленький кухонный уголок, открыл холодильник и, не глядя, достал бутылку с какой-то местной газировкой. Он не хотел пить. Ему нужно было просто что-то сделать руками, чтобы не взять и не вышибить этой бутылкой дверь в спальню. Или не броситься душить Елену. Он с силой сжал бутылку в металлической руке, и пластик затрещал, угрожая лопнуть.       За дверью Александра прислонилась лбом к прохладной поверхности стены, закрыв глаза. Ее сердце бешено колотилось. Одна комната. Одна кровать. И он. Всего в нескольких сантиметрах от нее, за этой тонкой преградой. Ее личное чистилище, обставленное дешевой мебелью и с одним-единственным выходом — в ту самую боль, из которой она так долго выбиралась.       Она с силой толкнулась от стены, подошла к кровати и схватила одну из подушек, другой рукой уже стаскивая на пол одеяло.       — Ни за что, — прошептала она яростно самой себе. — Ни за что на свете.       Она собиралась устроить себе постель на полу. Даже если придется спать на голом кафеле. Это был вопрос принципа.       Дверь в спальню с тихим, но решительным щелчком захлопнулась за спиной Баки, отсекая их от внешнего мира, от любопытных взглядов и едких комментариев Елены. Неловкий гул голосов из гостиной мгновенно стих, сменившись гнетущей, звенящей тишиной, нарушаемой лишь мерным гудением кондиционера, пытавшегося побороть бразильскую жару.       Комната была такой же, какой он успел мельком увидеть: тесная, с выцветшими обоями, практичной деревянной мебелью и одним окном, упирающимся в кирпичную стену соседнего здания. И центром этого унизительного универсума была она — большая двуспальная кровать, застеленная ярким, безвкусным покрывалом, которое кричало о фальшивой гостеприимности.       Александра стояла спиной к нему. Она уже успела немного успокоиться, ее ярость сменилась холодным, обжигающим равнодушием. На полу, между кроватью и стеной, она уже соорудила себе подобие постели — аккуратно разложенное одеяло и одну из подушек, снятую с кровати. Она не суетилась, ее движения были точными и выверенными, словно она готовила не ночлег, а периметр для обороны.       Баки, все еще стоявший у двери, почувствовал, как по его спине пробежала знакомая волна гнева и беспомощности. Этот вид — ее, добровольно устраивающуюся на полу, в то время как он… Он сглотнул ком в горле и нарушил тишину, его голос прозвучал низко, хрипло и грубее, чем он хотел.       — Ты не будешь спать на полу.       Александра медленно обернулась. Она не вздрогнула от его внезапного появления, будто чувствовала его присутствие всем своим существом. Ее лицо было спокойной, холодной маской. Ни тени былой ярости, только ледяное, бездонное безразличие, которое ранило куда сильнее любого крика.       — Уже слишком поздно вмешиваться в мою жизнь, Барнс, — произнесла она ровным, почти бесстрастным тоном. Ее слова падали, как отточенные лезвия, не оставляя следов, но причиняя невыносимую боль. — Ты потерял тот уровень наших отношений, когда мог диктовать, где мне спать, что делать и как жить. Ты сам его уничтожил. Так что не указывай мне теперь. Пол меня вполне устраивает.       Она отвернулась и продолжила раскладывать свое импровизированное ложе, демонстративно игнорируя его.       Баки почувствовал, как сжимаются его кулаки. Кожаный ремешок на правой руке затрещал от напряжения, а левая, металлическая, издала тихий предупреждающий гул.       — Это не указание, Алекс. Это… — он запнулся, ища слова, которые не звучали бы как оправдание или приказ. — Это нелепо. Ты не будешь спать на полу, как собака, в то время как я…       — В то время как ты будешь разваливаться на королевском ложе? — она закончила за него, не оборачиваясь. В ее голосе послышалась едва уловимая, язвительная нотка. — Не беспокойся, Джеймс. Я привыкла к спартанским условиям. Песок пустыни, каменные полы гробниц… Пол в трехзвездочном отеле покажется мне пухом. А ты наслаждайся комфортом. Ты ведь заслужил его своим… благородным поведением.       Она специально вонзила нож и провернула его. Баки застыл, словно от удара. Он сделал шаг вперед, его тень накрыла ее, склонившуюся над одеялом.       — Хватит, — прошипел он. — Хватит вот этого. Я не собираюсь с тобой сражаться, Алекс.       — А я и не сражаюсь, — она наконец подняла на него глаза, и в ее зеленых глазах он увидел не злость, а усталую, выжженную пустоту, которая испугала его куда больше. — Я просто констатирую факты. Ты принял решение. Я приняла его последствия. Теперь мы живем с ними. Ты — на кровати. Я — на полу. Все очень просто и справедливо.       — Это чертовски несправедливо! — его голос сорвался, выдавая отчаяние, которое он тщательно скрывал. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как наваливается знакомая, давящая усталость. — Я не могу позволить тебе…       — Ты ничего не можешь мне не позволить! — ее равнодушие вдруг треснуло, и сквозь него прорвалась старая, знакомая страсть. Она резко выпрямилась, сверкая на него глазами. — В этом и суть, Барнс! Ты добровольно отказался от любого права иметь хоть какое-то мнение о моей жизни! Ты сбросил с себя эти полномочия! Так что не лезь туда, куда тебя больше не зовут!       Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой футов, но дистанция между ними казалась пропастью. Воздух трещал от непроизнесенных слов, от старой боли и нового, острого непонимания.       Баки смотрел на нее — на ее упрямо поднятый подбородок, на бледные, сжатые губы, на тень усталости под глазами. И вдруг вся его злость, все его отчаяние ушли, сменившись тяжелой, гнетущей ясностью. Она была права. Абсолютно права. Он не имел никакого морального права указывать ей. Никакого.       Он молча повернулся, окинул взглядом комнату, подошел к большому, массивному шкафу и распахнул его дверцы. Внутри висело несколько вешалок и лежала стопка запасных одеял. Он вытащил одно из них, большое и плотное, и вторую плоскую подушку.       Не говоря ни слова, он прошел обратно мимо нее, все еще стоящей как вкопанная, и разложил одеяло на полу с другой стороны кровати. Аккуратно, по-солдатски, положил подушку.       Александра смотрела на него, ее гнев сменился недоумением.       — Что ты делаешь? — наконец выдохнула она.       Баки не смотрел на нее. Он снял с себя кожаный ремень с плеча, на котором висела кобура, и аккуратно положил его на тумбочку у «своей» стороны кровати.       — Если ты не будешь спать на кровати, то и я не буду, — произнес он глухо, снимая тяжелые ботинки. — Ты права. Я потерял право заботиться о тебе. Но я не потерял право быть рядом, когда тебе… некомфортно.       Он сел на свое одеяло на полу, спиной к кровати и к ней, уставившись в стену. Его широкая спина в простой темной футболке казалась бесконечно одинокой и непоколебимой одновременно.       Александра замерла, глядя на его спину. Все ее колкие фразы, вся ее холодная броня рассыпались в прах перед этим простым, немым жестом. Гнев уступил место странной, щемящей боли и… досадному уважению. Черт возьми, он всегда умел застать ее врасплох. Не словами, а вот такими поступками.       Она сжала кулаки, разжала их. Посмотрела на свою аккуратную постель на полу, на его такую же — на противоположной стороне кровати, как будто этот проклятый матрас был нейтральной полосой между двумя враждующими государствами.       — Идиот, — прошептала она уже без прежней злобы, с какой-то обреченной нежностью.       Она не стала больше ничего говорить. Она просто с силой дернула свое одеяло с пола, бросила его обратно на кровать, сняла вторую подушку с его «ложа» и швырнула ее в изголовье.       — Кончай этот дурацкий спектакль, — сказала она уже громко, голосом, в котором слышалась усталость и капитуляция. — Мы оба будем спать на кровати. Как взрослые, адекватные люди. Посередине можно положить валик из одеяла, если тебя так беспокоит мода на викторианские нравы.       Она не смотрела на него, укладывая свою сторону, демонстративно повернувшись к нему спиной.       Баки медленно обернулся. Он видел ее напряженную спину, ее руки, нервно поправляющие подушку. Уголок его рта дрогнул в почти неуловимой улыбке. Маленькая победа. Очень маленькая. Но все же победа.       Он молча встал, подобрал свое одеяло и подушку и положил их на свою половину кровати. Между ними лежало множество невысказанных слов, старая обида и новое, хрупкое перемирие, заключенное на поле брани под названием «двуспальная кровать».       Они оба легли, не раздеваясь, повернувшись спиной друг к другу, и уставились в разные стены, слушая, как бьется в тишине одно на двоих сердце — растерянное, израненное, но все еще живое. Ночь только начиналась.       В спальне повисла тишина, густая и натянутая, как струна. Было слышно лишь мерное гудение кондиционера, борющегося с влажной жарой бразильской ночи за окном, и приглушенные голоса из соседнего номера, где Алексей что-то громко доказывал Уокеру. Свет был приглушен, оставалась включенной лишь одна лампа у тумбочки на стороне Баки, отбрасывающая длинные, трепещущие тени по стенам.       Александра, сидя на краю своей половины кровати, спиной к Баки, медленно, почти ритуально распускала свой хвост. Длинные, темные волосы, пахнущие пылью дорог и дорогим шампунем, рассыпались по ее плечам, смягчая резкие линии ее профиля. Она провела пальцами по коже головы, снимая напряжение, и тихо, больше для себя, пробормотала в тишину:       — Меня до сих пор временами раздражает твое… джентльменское поведение родом из сороковых, — в ее голосе не было прежней ярости или ледяного презрения. Сейчас в нем звучала усталая, почти бытовая досада, как будто она говорила о дожде, испортившем планы. Она не обернулась, но ее плечи были чуть менее напряжены.       За ее спиной послышался тихий, едва уловимый звук — Баки перевернул страницу в потрепанном полевом журнале, который он якобы читал последние полчаса.       —Ты это уже говорила, — его голос прозвучал низко и спокойно, без оживления, но и без защитной брони. Он ответил так, как будто они обсуждали погоду. Как будто между ними не лежала пропасть из года молчания и боли.       Алекс фыркнула, все еще глядя в стену, но в уголке ее рта дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой в иной ситуации.       —Потому что это не меняется. Ты невыносим, — она наконец повернула голову и бросила на него взгляд через плечо.       И в этом взгляде действительно не было ни злости, ни раздражения. Была усталость, капля иронии и странная, непрочная теплота, рожденная из общего дискомфорта и абсурдности ситуации. Они сидели на одной кровали в дешевом отеле в Рио, как два актера, застрявших в плохой пьесе.       Баки медленно опустил журнал на одеяло. Свет лампы освещал только его руки — одну живую, с тонкими шрамами на костяшках пальцев, другую — блестящую металлическую, лежавшую неподвижно на коленях. Он не поднял на нее глаз, уставившись куда-то в пространство перед собой.       — И это ты тоже говорила, — ответил он все тем же ровным, глубоким тоном. — Много раз. Кажется, в Сингапуре, когда я попытался пропустить тебя вперед в дверь перед вооруженным налетом. И в Каире, когда отдал тебе последнюю воду.       — Потому что это было глупо! — она уже повернулась к нему полностью, поджав под себя ноги. Ее лицо оживилось, в глазах вспыхнули знакомые искры, но теперь это был не огонь гнева, а огонь спора, почти что ностальгического. — В Сингапуре ты подставил под пули спину, а в Каире чуть не рухнул от обезвоживания! Это не джентльменство, Барнс, это идиотизм чистой воды!       Он наконец поднял на нее глаза. В темных, глубоких глазах отражался свет лампы, и в них читалась невысказанная усталость века.       — Это правила, которым меня учили, Алекс, — тихо сказал он. — Заботиться о женщине. Прикрывать ее. Делиться последним. Их не выбьешь даже… — он чуть заметно кивнул в сторону своей металлической руки, — даже этим. Они въелись слишком глубоко. Глубже, чем программирование.       Она смотрела на него, и ее досада постепенно таяла, сменяясь чем-то более сложным — пониманием? Жалостью? Она тоже помнила те правила. Помнила, как поначалу это бесило ее, независимую и самодостаточную, а потом… потом начало потихоньку согревать. Становиться важным.       — Мир изменился, Джеймс, — ее голос стал тише, почти мягким. — Женщины теперь сами могут открывать двери. И носить свою чертову воду. И прикрывать чью-то спину.       На его губах появилась тень улыбки — горькой, кривой.       — Я заметил. Ты прикрывала мою не раз. И, кажется, даже открыла передо мной пару дверей, которые мне очень не хотелось проходить. — Он помолчал. — Но это не отменяет правил. Они… — он искал слово, — как старый, удобный пиджак. Его уже не наденешь на выход, но и выбросить жалко. Он напоминает о том, кем ты был, когда мир казался проще.       Алекс отвернулась, снова уставившись в стену. Она провела рукой по одеялу, ощущая шершавую ткань.       — Иногда мне кажется, ты нарочно его надеваешь, этот пиджак, — прошептала она. — Когда тебе не хочется объяснять, что ты на самом деле чувствуешь. Проще сыграть джентльмена из старого кино, чем быть живым человеком со своими… страхами.       Она произнесла это не как обвинение, а как констатацию факта. Горького и печального.       Баки не ответил. Он снова взял журнал, но не поднял его, просто перебирал страницы пальцами. Признание висело в воздухе между ними, тяжелое и невысказанное.       — Я не хотел причинять тебе боль, Алекс, — наконец прорвалось у него, так тихо, что она едва расслышала. — Ни тогда, ни… особенно сейчас. Джентльменство — это не оправдание. Это… инерция. И, наверное, способ выжить. Цепляться за то, что осталось от того парня из Бруклина, пока его не стерли полностью.       Алекс закрыла глаза. Его слова, тихие и лишенные защиты, ранили ее по-новому, куда больнее, чем его молчаливая ярость или ее собственная злость.       — Он не стерт, — так же тихо ответила она, все еще не глядя на него. — Он просто спрятался очень глубоко. И временами… очень глубоко… это даже не раздражает.       Она резко, почти грубо, дернула одеяло, легла на бок спиной к нему и потянулась к выключателю.       — Спокойной ночи, Барнс. И… выключи свет. Электричество тоже не из твоего века. За него надо платить.       Лампа погасла, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь полоской света из-под двери и мягким свечением бразильской ночи за окном. Они лежали в тишине, каждый на своей половине большого острова, разделенные всего метром пространства и целой жизнью невысказанного, слушая, как бьются их сердца — все еще вразнобой, но уже не враждебно.