"Научные факты" ванной комнаты.

Откровенность и Правда – все равно, что нос и корма судна, выплывающего из тумана. Вначале появляется Откровенность, и лишь в последнюю очередь глазам открывается Правда. Временной интервал между этими двумя моментами прямо пропорционален размерам судна. Харуки Мураками, "Охота на овец"

***

      Алекс не успела даже понять, что произошло. Одна секунда — жгучая, огненная боль в боку, металлический привкус во рту и садистская ухмылка Санчеса перед ее лицом. Следующая — мир превратился в калейдоскоп из резких движений, криков и грохота.       Она лишь мельком увидела, как Баки — нет, не Баки, а какое-то воплощение чистой, бездонной ярости — взорвался с места. Его движение было нечеловечески быстрым, сметающим. Он не побежал — он будто подлетел к столу, и его металлическая рука, сжатая в кулак, со всей мощи врезалась в лицо Санчеса.       Раздался отвратительный, влажный хруст — ломающегося носа, костей скулы. Санчес отлетел назад, как тряпичная кукла, с вырвавшимся из его горла захлебом боли и ярости, и рухнул на пол, заливаясь кровью. Подарок Баки — окровавленный нож — с лязгом выпал из его ослабевшей руки.       Не теряя ни миллисекунды, Баки рванулся к Александре. Его живые пальцы нашли замочек наручников на ее запястьях. Послышался еще один металлический скрежет — и он не стал искать ключ, а просто с силой разорвал цепь, сломав стальные браслеты, как будто они были из жести. Он не смотрел на нее. Его взгляд метался по комнате, оценивая угрозы, вычисляя путь к отступлению.       Прежде чем она успела что-либо сказать, почувствовать облегчение или даже боль, его руки уже были под ней. Одной — живой, но невероятно сильной — он подхватил ее под колени, другой — металлической, холодной и надежной — обхватил ее спину, стараясь не задеть рану. Он поднял ее на руки так легко, будто она была пушинкой, а не взрослой, athletic женщиной.       — Джеймс, я... — она попыталась заставить его опустить себя. Гордость, ярость от собственной беспомощности и адреналин заставили ее огрызнуться: — Я сама могу идти, отпусти!       Но ее протест замер на губах, когда она наконец поймала его взгляд. Он посмотрел на нее. И это был не взгляд возлюбленного, не взгляд напарника. Это был взгляд Зимнего Солдата. Ледяной, бездонный, абсолютно сфокусированный на миссии. В нем не было места для споров или обсуждений. В нем было только одно: «Молчи. Мы уходим. Ты ранена».       И она замолчала. Ее руки инстинктивно обвили его шею, она прижалась к его груди, чувствуя под щекой жесткую ткань его бронежилета и бешеный, яростный стук его сердца. Вырываться было не просто бесполезно — это было опасно для них обоих.       Вокруг них бушевал хаос. Елена и Уокер, воспользовавшись шоком противника, открыли шквальный огонь, прикрывая их отход. Грохот выстрелов оглушал, стекла в дверях и на столе разлетелись вдребезги. Родриго, отстреливаясь, пытался дотянуться до своего раненого босса.       — Выход! Сейчас! — проревел Уокер, перезаряжая дробовик.       Баки уже несся к распахнутой двери, прижимая Алекс к себе. Он не бежал — он двигался стремительно, низко пригнувшись, используя любое укрытие, его тело стало ее живым щитом. Свист пуль пролетал мимо, врезаясь в стены позади них.       Он не оглядывался на Санчеса. Не смотрел на результат своего удара. Каждая клетка его тела, каждый инстинкт кричали о мести, требовали развернуться и добить того ублюдка, превратить всю комнату в кровавое месиво. Но он подавил это. Запер эту ярость глубоко внутри. Потому что то, что он держал на руках, было в миллион раз важнее любой мести. Ее жизнь. Ее хриплое, прерывистое дыхание у его уха было единственным компасом, ведущим его вперед, сквозь ад.       Они влетели в темный коридор, и Баки помчался к выходу, даже не проверяя, бегут ли за ними остальные. Он знал, что они справятся. Его единственной задачей было спасти ее.       И он это делал. С безжалостной, бездушной эффективностью машины и отчаянной, яростной нежностью человека, который уже однажды потерял ее и не намерен допустить этого снова.

***

      Вернувшись в номер отеля, Алекс почувствовала, как последние силы покидают ее. Пол уходил из-под ног, а рана на боку пылала огненной болью, заставляя каждый вздох даваться с трудом. Гордость, не позволившая ей остаться на руках у Баки на людях, теперь казалась глупой и бесполезной. Она шла, почти волоча ноги, крепко вцепившись одной рукой в его плечо, а другой прижимая окровавленный шелк платья к ране.       Зайдя в номер, они наткнулись на три пары удивленных глаз. Алексей, Бобби и Эйва замерли в различных позах, их разговор резко оборвался.       — Что случилось!? — первым опомнился Алексей, с изумлением и тревогой глядя на окровавленное платье Александры и мрачные лица вошедших.       Но Баки проигнорировал его, как будто не услышав. Его внимание было всецело приковано к женщине, висящей на его плече. Не говоря ни слова, почти неся ее, он направился прямиком в ванную комнату, хлопнув дверью перед носом ошеломленного Алексея.       В тесном, залитом ярким светом пространстве ванной Алекс наконец выпрямилась, оттолкнувшись от него. Ее лицо было бледным, но решительным.       — Спасибо, — выдохнула она, выдергивая из его рук аптечку, которую он успел схватить по пути. — Дальше я сама.       Она повернулась к зеркалу, поставила аптечку на раковину и дрожащими пальцами попыталась расстегнуть застежку на плече. Пальцы скользили, не слушались, а в отражении она поймала его взгляд. Он не ушел. Он стоял у двери, молчаливый и мрачный, его руки были сжаты в кулаки, а взгляд прожигал ее насквозь.       — Эй, Барнс, — ее голос прозвучал резко, срываясь на хрип. — Спа-си-бо. Можешь идти. Я справлюсь.       Но он не ушел. Вместо этого он молча, решительно подошел к ней. Одним движением он развернул ее лицом к себе, оторвав от зеркала. Он не был грубым, но его хватка не оставляла места для возражений. Он усадил ее на край холодной раковины, встав между ее расставленных ног, зажав ее в ловушке из своего тела и мебели.       — Сними платье, — прозвучал его приказ. Голос был низким, хриплым, без тени просьбы. Это был приказ.       Алекс попыталась отстраниться, ее глаза вспыхнули возмущением и... чем-то еще, давно забытым и тревожным.       — Нет, — отрезала она, поднимая подбородок. — Я стесняюсь, Барнс. Уйди.       Его лицо не дрогнуло. В его глазах не было насмешки, только непоколебимая, стальная решимость.       — Сними. Платье, — повторил он, и в его голосе послышались знакомые ей стальные нотки. — Я уже видел тебя голой много раз. Это не изменилось. Изменилось то, что сейчас в тебе торчит нож, и ты истекаешь кровью. И я не позволю тебе умереть от глупости и ложной стыдливости.       Его слова, прямые и обезличенные, будто обожгли ее. Она хотела продолжить спорить, хотела вытолкнуть его, но волна головокружения накатила на нее с новой силой. Она закачалась, и ее пальцы инстинктивно вцепились в его футболку, чтобы не упасть.       Она сдалась. С тихим, сдавленным стоном она кивнула, отводя глаза. Ее пальцы снова потянулись к застежке, но он был быстрее. Его живые пальцы — удивительно нежные, несмотря на грубую силу, которую они могли нести, — ловко расстегнули застежку на ее плече. Шелк платья с шелестом соскользнул с ее кожи, обнажив плечо и верхнюю часть груди. Он помог ей освободить поврежденную руку, затем другую, и окровавленная ткань упала к ее поясу, обнажив гладкую кожу живота и черные кобуры на бедрах.       И тогда он увидел ее. Не как объект желания, а как рану. Аккуратный, но глубокий разрез на ее боку, из которого сочилась алая кровь. Его лицо стало абсолютно каменным, но мышцы на его щеках напряглись. Он взял из аптечки антисептик и стерильные салфетки.       — Держись, — тихо сказал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то человеческое — нежность, смешанная с болью. — Будет больно.       И прежде чем она успела подготовиться, он начал обрабатывать рану. Его движения были быстрыми, точными, профессиональными. Он не смотрел ей в глаза, полностью сосредоточившись на своей работе, на том, чтобы остановить кровь, очистить и перевязать рану. Он делал это молча, и только его тяжелое дыхание и ее сдавленные всхлипы нарушали тишину ванной комнаты.       Алекс сидела, сжав зубы, глядя поверх его головы на белую кафельную стену. Она чувствовала его прикосновения, его тепло, его концентрацию. И в этот момент вся их злость, вся обида и боль отступили, уступив место чему-то более простому и древнему — необходимости выжить и тому, кто помогает это сделать.       Тишина в ванной комнате повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Воздух был наполнен запахом антисептика, крови и чего-то неуловимого, электрического, что вибрировало между ними.       — Ты невыносим. Я говорила это? — Алекс щурится, ее глаза, еще блестящие от недавних слез, внимательно вглядываются в лицо Баки, выискивая в его чертах малейшую фальшь, тень насмешки. Но находила только усталость, боль и то же самое неистребимое, тягучее влечение, что мучило и ее.       Уголок его рта дрогнул в почти неуловимой улыбке. Он не отводил взгляда, позволяя ей изучать себя.       — Возможно, пару сотен раз, — пожал он плечами, его голос прозвучал низко и глухо, как отдаленный раскат грома. Он медленно, не спеша, уперся руками в холодную керамику раковины по обе стороны от ее бедер, окончательно замыкая ее в пространстве между своим телом и стеной. — В Индии, кажется, особенно часто. Когда я не дал тебе украсть тот дурацкий золотой скарабей.       — Тогда знай еще раз, — ее голос стал тише, но в нем зазвучали стальные нотки вызова. Она приблизила свое лицо к его, сократив расстояние до минимума. Между их губами оставалось всего пару сантиметров, и она чувствовала его теплое, неровное дыхание на своих губах. — Ты невыносим. И идиот. Самый настоящий, безнадежный идиот.       Ее слова не были злыми. Они были обжигающе правдивыми и до боли знакомыми. Это был их старый, привычный танец — вызов и принятие вызова.       — Стерва, — ответил он, и в его голосе не было обиды. Было признание. Он тоже приблизил лицо, его лоб почти касался ее лба. Его глаза, такие темные и глубокие, не отпускали ее. — Мстительная, опасная и самая прекрасная стерва на свете.       — Придурок, — прошептала она уже не в пространство между ними, а прямо в его губы. Ее дыхание смешалось с его. И прежде чем она успела осознать, что делает, ее рука — та самая, что только что сжималась от боли, — сама потянулась к нему. Ее пальцы коснулись его щеки, шершавой от щетины, и легли на нее, дрожа от напряжения и чего-то другого, давно забытого.       Он замер на мгновение, будто пораженный ее прикосновением. Потом его собственные руки, большие и сильные, медленно скользнули с раковины на ее бедра, чуть выше тех самых кобур, что все еще были пристегнуты к ее обнаженной коже. Его прикосновение было твердым, властным, но в то же время бесконечно бережным. Он не стал тянуть ее резко, а просто притянул ближе к себе, устранив и те последние сантиметры, что разделяли их.       — Идиотка, — его губы, наконец, коснулись ее губ, когда он прошептал это слово.       И это был уже не вызов. Это была капитуляция.       Их поцелуй был не нежным и не робким. Он был голодным, яростным, отчаянным — как глоток воды после долгой жажды. В нем была вся накопившаяся за месяцы разлуки боль, злость, тоска и та неистребимая, дикая страсть, которую они не могли убить, как ни старались. Он был соленым от ее слез и металлическим от крови на ее губах.       Алекс вцепилась пальцами в его волосы, прижимая его к себе еще сильнее, игнорируя протестующую боль в боку. Его руки скользнули с ее бедер на спину, прижимая ее к себе так плотно, словно он пытался вобрать ее в себя, спрятать от всего мира.       В этом поцелуе не было ничего от тех нежных, осторожных поцелуев из их прошлого. Это было столкновение. Битва. Воссоединение. Это было обещание и прощение, обвинение и оправдание, все сразу.       Они дышали друг другом, забыв о времени, о боли, о Санчесе, о черной книге, о всей этой чертовой миссии. В этой тесной, ярко освещенной ванной комнате, пахнущей лекарствами и кровью, существовали только они двое. И все невысказанные слова, вся боль и тоска нашли свой выход в этом яростном, безумном, совершенном поцелуе.       Их поцелуй прервался так же внезапно, как и начался, — только для того, чтобы перевести дух. Губы Алекс были распухшими, глаза блестели лихорадочным блеском, а грудь тяжело вздымалась, заставляя ее на мгновение зажмуриться от боли в прошитом боку.       — Ааай, черт... — она скривилась, инстинктивно прижав ладонь к повязке, но ее взгляд не отрывался от Баки. В нем бушевала буря — ярость, желание и та самая старая, знакомая одержимость. — Я все равно ненавижу тебя, — выдохнула она хрипло, ее пальцы вцепились в подол его простой черной футболки и потащили его на себя, одновременно пытаясь стянуть ее через голову. — Страшно. Безумно ненавижу.       Он не сопротивлялся, позволив ей стащить с себя футболку. Что ж, если она сидела перед ним в одном лишь окровавленном нижнем белье и с боевыми кобурами на бедрах, то и ему следовало раздеться. Ради справедливости. И ради того, чтобы почувствовать ее кожу на своей.       — Ты всегда так говоришь, — фыркнул Баки, его голос прозвучал глухо из-под ткани. Наконец футболка поддалась, и он отшвырнул ее в угол ванной. Его торс, покрытый паутиной старых шрамов и мощных мышц, был бледным в ярком свете лампы. Его руки немедленно вернулись к ней, сжимая ее ягодицы сквозь тонкое кружево ее белья, притягивая ее еще ближе к краю раковины, к себе. — Прямо перед тем, как сделать что-то... совершенно противоположное ненависти.       — Это не противоположность, — она откинула голову назад, когда его губы прижались к ее шее, к тому чувствительному месту за ухом, которое всегда сводило ее с ума. Ее пальцы впились в его плечи, оставляя на коже красные полосы. — Это... продолжение. Усиление. Я... ах... ненавижу тебя настолько сильно, что это переходит в физическую плоскость. Это... мм... научный факт.       Он рассмеялся — низким, грудным смехом, который вибрировал у нее на коже.       — Научный факт? — он оторвался от ее шеи, чтобы посмотреть ей в глаза, его собственные глаза сузились от насмешливого любопытства. — Это из той же научной работы, где доказывается, что лучший способ отомстить бывшему — это переспать с мафиози?       — Во-первых, он не мафиози, он... наркобарон, — огрызнулась она, пытаясь сохранить на лице возмущенную гримасу, но это было трудно, когда его пальцы скользили по ее коже. — Это разные... криминальные специализации. А во-вторых, да. Именно. Это... исчерпывающее исследование.       — Гениально, — он снова прильнул к ее губам, но на этот раз поцелуй был короче, прерывистым, перемежаясь с их словесной дуэлью. — Надо будет запросить у тебя диссертацию. После.       — После чего? — она попыталась отстраниться, делая вид, что сердится, но ее тело предательски выгибалось навстречу его рукам.       — После того, как мы... э-э-э... продолжим практическую часть твоего исследования, — его голос стал соблазняюще низким, пока его пальцы ловко расстегивали пряжку на одной из кобур на ее бедре. — На тему "Как физически проявляется экстремальная ненависть в замкнутом пространстве ванной комнаты".       Кобура с пистолетом с глухим стуком упала на пол. Алекс фыркнула, пытаясь не смеяться.       — Ты украл мой научный подход! Плагиатор!       — Зато я лучше справляюсь с практикой, — парировал он, снимая вторую кобуру. Его металлические пальцы были удивительно проворны. — Помнишь, в Швейцарии? Ты тогда трижды сказала, что ненавидишь меня, а потом...       — Не напоминай! — она покраснела и легонько шлепнула его по плечу, но в ее глазах вспыхнула веселая искорка при воспоминании. — Это было строго конфиденциально! Полевые заметки были уничтожены!       — К счастью, у меня отличная память, — он ухмыльнулся, этот редкий, почти беззаботный Барнс, которого почти никто не видел. — Особенно на такие... научные детали.       Он снова поцеловал ее, и на этот раз в его поцелуе не было ярости, а было знакомое, дразнящее, невероятно соблазнительное веселье. И она ответила ему тем же, забыв на мгновение о боли, о предательствах, о прошлом и будущем. Было только это. Смех, перемешанный с поцелуями, глупые споры и невероятное, всепоглощающее чувство, что несмотря ни на что, несмотря на всю ненависть и боль, они по-прежнему идеально подходили друг другу. Даже здесь. Даже сейчас. Особенно сейчас.       — Баки... — имя сорвалось с ее губ тихим, сдавленным стоном, когда его пальцы скользнули под кружевную ленту ее нижнего белья. Она прикрыла глаза, но не от боли — на ее губах играла блаженная, почти невесомая улыбка. Ее бедра непроизвольно, предательски дёрнулись ему навстречу, выдав ее целиком и полностью. Она откинула голову назад, обнажив длинную линию шеи, и полностью растворилась в его прикосновениях и в нарастающем внутри возбуждении.       Он наблюдал за ней, за ее реакцией, с видом опытного ученого, изучающего редкий феномен. На его лице застыла смесь торжества, нежности и чертовского, знакомого ей самоудовлетворения.       — Что, Хейл? — его голос прозвучал низко и насмешливо, его губы прикоснулись к ее ключице, оставляя горячие, влажные поцелуи. — Научный факт снова требует практического подтверждения? Или ты просто пытаешься отвлечь меня от того, что ты вся дрожишь, как осиновый лист, всего от одного прикосновения?       — Заткнись... — она прошептала, но в ее голосе не было силы, только сладостная, томная слабость. Ее рука снова нашла его волосы, запуталась в них, притягивая его губы к своим. — Ты... всегда говоришь... слишком много... в самый... неподходящий момент...       — Это потому, что я пытаюсь вести протокол эксперимента, — он не отрывался от ее кожи, его слова тонули в поцелуях. — «Испытуемая демонстрирует повышенную чувствительность к тактильным раздражителям... Издает характерные звуки...»       — Я тебя сейчас убью... — она застонала, но ее угроза прозвучала как пошлый комплимент, когда его пальцы нашли нужное место, и ее тело выгнулось в немом крике. — Не... не останавливайся...       — Противоречивые команды, доктор Хейл, — он усмехнулся прямо у нее на коже, его дыхание обжигало. — То убить, то не останавливаться. Какому из них следовать? Методологически неверно.       — Барнс, я... клянусь... — она попыталась собраться, открыла глаза, чтобы метнуть в него убийственный взгляд, но вместо этого ее зрачки расширились, и она просто смотрела на него, потерянная, покоренная, прекрасная. — Если ты сейчас же не замолчишь и не сделаешь то, о чем я думаю... я... я использую свой последний пистолет. Он пристегнут к лодыжке.       Он замер на секунду, его глаза блеснули неподдельным интересом.       —Серьезно? К лодыжке? — он свистнул, впечатленный. — Это уже искусство. Где? Покажи.       — Сначала... — она провела языком по пересохшим губам, ее взгляд стал томным и властным одновременно, — выполни свою часть договора. Потом получишь награду. Как в старые добрые времена.       На его лице появилась та самая, редкая ухмылка, которая сводила ее с ума. Ухмылка человека, который знает, что выиграл.       — Награду, а? — он приподнял бровь. — А что входит в этот... пакет вознаграждений? Кроме осмотра огнестрела у лодыжки.       — Это сюрприз, — она прошептала, уже теряя нить разговора, потому что его руки снова принялись за дело, а его губы опустились на ее грудь, прикрытую кружевным бюстгальтером. — Может, я... ах... покажу тебе... тот самый трюк с двойными пистолетами... о котором все так много говорят...       Он засмеялся — настоящим, глухим, счастливым смехом, который, казалось, вырвался из самых глубин его души.       — Договорились, — его голос стал хриплым и серьезным, несмотря на улыбку. — Но учти, Хейл, если ты снова исчезнешь после того, как я получу свою «награду»... на этот раз я найду тебя быстрее. И прикую наручниками к этой раковине. Научно-исследовательские цели.       — Угроза... принята... — она выдохнула, и ее голос сорвался на высокий, нетерпеливый стон, когда его пальцы наконец скользнули внутрь нее. Ее пальцы впились в его плечи, и она полностью отдалась волне удовольствия, которая накрыла ее с головой, смывая всю боль, всю злость, все воспоминания. Остались только они — ее смех, перемешанный с его поцелуями, его имя на ее губах и давно забытое чувство, что именно здесь, в его руках, она находится в самой большой безопасности в мире. Даже если это было самой опасной иллюзией из всех.       Его пальцы, грубые от бесчисленных схваток и невероятно нежные в этот момент, двигались с хирургической точностью, но теперь с совершенно иной целью. Каждое прикосновение было будто настроено на ее частоту, вызывая дрожь, которую она не могла — да и не хотела — скрывать.       — Вот видишь, — его губы снова нашли ее ухо, а зубы слегка зажали мочку, заставляя ее вздрогнуть. — Даже ненависть у нас... громкая.       Она не ответила, лишь глухо застонала в ответ, ее бедра сами собой двигались в такт его руке. Рана на боку напоминала о себе тупой болью, но это было где-то далеко, на периферии сознания, которое сузилось до его прикосновений, его дыхания, его голоса.       — Молчишь? — он не унимался, его голос был низким, густым, как мед, и таким же сладким ядом. — Это новая тактика? Или научный факт, наконец-то, лишил тебя дара речи?       — Я... я просто... собираюсь с мыслями... — выдохнула она, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, но это было безнадежно. Ее пальцы срывали с его плеч несуществующие пуговицы, цепляясь за кожу, за мышцы, за шрамы, как будто он был ее единственным якорем в этом нарастающем шторме.       — Собираешься? — он усмехнулся, и его пальцы внутри нее изменили ритм, стали глубже, настойчивее. — И каков вердикт, доктор Хейл? Все еще ненавидишь?       Вместо ответа она резко потянула его за волосы, заставив его поднять голову, и поймала его губы в поцелуй — дикий, влажный, полный отчаяния и давно забытой потребности. Это был ее ответ. Языком, зубами, всем своим существом.       Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, он смотрел на нее темным, почти черным от желания взглядом.       — Принято, — просто сказал он, и его свободная рука потянулась к застежке ее бюстгальтера.       Он справился с ней одной рукой, с той самой легкостью, с какой разбирал и собирал оружие с закрытыми глазами. Шелк и кружево упали, освобождая ее грудь. Он замер на мгновение, просто глядя на нее, и в его взгляде было столько голода и благоговения, что у нее перехватило дыхание.       — Боже, Алекс... — прошептал он, и вся насмешливость наконец покинула его голос, оставив лишь чистое, обнаженное желание.       Его губы опустились на ее грудь, и она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину. Он не просто целовал ее — он вкушал ее, исследовал каждый сантиметр, как будто боялся забыть, смаковал каждую реакцию. Его язык кружил вокруг одного соска, в то время как пальцы другой руки ласкали другой.       — Баки... пожалуйста... — она не узнавала свой собственный голос — хриплый, умоляющий, полностью разбитый.       — Пожалуйста, что? — он поднял на нее глаза, его губы были блестящими, а взгляд — дьявольским. — Уточни. Для протокола.       — Ты... ты невыносимый... — она застонала, когда его зубы слегка сжали ее сосок, посылая волну удовольствия прямиком в низ живота.       — Это уже установленный факт, — он переключился на другую грудь, заставляя ее выгибаться еще сильнее. — Требуется уточнение запроса.       Она что-то пробормотала, уже не разбирая слов, просто тянулась к нему, пытаясь стянуть с него штаны, чтобы чувствовать его кожу, его тепло, его вес на себе.       Он поймал ее руки, прижал их к холодной раковине по бокам от ее бедер, снова заключив ее в ловушку. Его тело прижалось к ее ногам, и она почувствовала его мощное возбуждение сквозь ткань брюк.       — Скажи, — настаивал он, его дыхание горячим ветерком обжигало ее кожу. — Скажи, чего ты хочешь. Или я так и буду всю ночь собирать данные.       — Тебя, — выдохнула она, наконец сдаваясь, ее тело трепетало от нетерпения. — Черт возьми, Баки, я хочу тебя. Сейчас! Здесь. Достаточно ясно для твоего дурацкого протокола?       Ухмылка, которая тронула его губы, была чистейшим триумфом.       — Совершенно ясно, — прошептал он, и наконец его руки потянулись к его поясу. — Приступаем к заключительной части эксперимента.       И прежде чем они приступили к самому главному, тому, ради чего, казалось, и закрутилась вся эта вселенная, дверь в ванную с тихим щелчком... открылась.       Алекс вздрогнула, как от удара током. Ее тело, расслабленное и плавящееся от желания секунду назад, мгновенно напряглось. Инстинктивно, абсолютно рефлекторно, она рванулась к Баки, прижимаясь к его мощной груди, пытаясь скрыть свое обнаженное тело от внезапно появившихся зрителей. Ее лицо пылало ярким румянцем, смесью ярости и дикого смущения.       В дверном проеме, как на дурной открытке, замерли четверо: Елена, Джон, Алексей и Эйва. Их глаза были округлены от изумления, рты приоткрыты. Картина, открывшаяся их взорам, явно превзошла все ожидания: разбросанная по полу окровавленная одежда, аптечка, Баки без футболки, а главное — Алекс, сидящая на раковине, прижавшаяся к нему, как испуганный котенок.       Бобби, мелькнув на заднем плане и оценив обстановку, издал сдавленный писк и мгновенно ретировался, как будто его подожгли, его темные волосы мелькнули в коридоре последним.       — Ты не запер дверь, — прошипела Алекс сквозь зубы, не спрашивая, а констатируя смертельный факт. Ее голос дрожал от ярости.       Баки, чье лицо выражало готовность разорвать на куски любого, кто посмеет войти, медленно повернул голову к непрошеным гостям. Его рука инстинктивно прикрыла Алекс, а взгляд мог бы испепелить.       — У вас есть пять секунд, чтобы объяснить этот идиотизм, — его голос прозвучал низко и опасно, как скрежет стали.       Уокер, опомнившись первым, смущенно почесал затылок, стараясь не смотреть прямо на них.       — А мы... э-э-э... — он замялся, явно придумывая оправдание на ходу. — Решили проверить, как вы... там... с раной. А то вы тут уже минут двадцать, и тишина... Ну, знаешь, подумали, что что-то случилось. Может, она потеряла сознание от боли, а ты... не справился.       — Дааа, — подхватила Елена, ее глаза блестели неподдельным восторгом от всего этого бардака. Она даже привстала на цыпочки, чтобы лучше разглядеть картину, и ее лицо расплылось в самой довольной ухмылке на свете. — Мы же команда. Должны поддерживать друг друга в трудную минуту. Особенно когда наш товарищ... э-э-э... оказывает первую помощь коллеге. Такую... интенсивную помощь. Очень профессионально, Баки, я впечатлена глубиной проникновения в... проблему.       Алексей стоял, красный, как помидор, и бормотал что-то на русском, вроде «ой, боже мой» и «молодцы», явно не зная, куда деть глаза.       Эйва стояла чуть позади всех, ее обычно невозмутимое лицо выражало легкое недоумение, как будто она наблюдала за нелогичным поведением подопытных.       — Метод лечения нестандартный, но, судя по витальной энергии, эффективный, — усмехаясь прокомментировала она, поворачиваясь, чтобы уйти. — Продолжайте. Мы закроем дверь.       — Да, точно! — Уокер, наконец, нашел в себе силы схватить ручку двери. — Не хотим мешать... медицинской процедуре. Выздоравливайте! — И он резко захлопнул дверь, оставив их вновь в относительной тишине.       Последнее, что они услышали из-за двери, был восторженный шепот Елены:       — Я же говорила! Ставка за мной! Они не продержались и нескольких дней!       В ванной воцарилась гробовая тишина. Алекс все еще была прижата к Баки, ее дыхание постепенно выравнивалось, а ярость медленно сменялась дикой, нелепой истерикой, подкатывающей к горлу.       Она откинула голову назад и тихо, а потом все громче рассмеялась — нервно, с оттенком истерики.       — Ну что, доктор Барнс, — выдохнула она, смотря на потолок. — Ваша медицинская этика и репутация теперь полностью уничтожены. Поздравляю.       Он посмотрел на нее, и постепенно ледяная ярость в его глазах растаяла, сменившись той же самой нелепой resignations.       — Зато научная работа будет бестселлером, — хмыкнул он, наконец разжимая руки. — «Посттравматическая терапия в условиях тотального нарушения конфиденциальности». С живыми иллюстрациями.       Она рассмеялась еще громче и потянулась к нему, уже не скрываясь.       — Ну, раз уж нас прервали на самом интересном месте... Говорил же, что ты невыносим.       — А ты — стерва, — беззлобно парировал он, притягивая ее к себе. — Но это моя стерва. И моя проблема. И мой... научный проект.       Дверь, конечно, на этот раз он закрыл на замок. На самый надежный.