Первые шаги

Одиночество было липким, ядовитым и тошнотворным. Оно впивалось в кожу тысячами невидимых игл, каждая из которых напоминала: ты больше не свой. Ты — изгой. Стиснув зубы до хруста, Дьюдроп совершил немыслимое усилие, заставив себя привести в порядок то, что осталось от его крыльев. О, это уже не были те величественные, сияющие жемчужной белизной веера, ловившие каждый лучик райского света. Нет. Теперь это было жалкое, изувеченное подобие — обломанные перья, торчащие под неестественными углами, некогда безупречное опахало, прошитое грязными кровоподтеками и следами жестокого падения. Они потускнели, словно пепел, стали меньше и безжизненнее без постоянной подпитки небесной манны. Каждое прикосновение отзывалось жгучей, унизительной болью — болью от потери не просто конечностей, а гордости, символа его чистой, незапятнанной души. Он сидел, скрючившись в темном углу, в комок чего-то бесконечно малого, отреченного и чужого. Тихие, беззвучные слезы размывали и без того сюрреалистичный мир, горячими ручьями стекая по щекам и оставляя на черной ткани соленые дорожки. Даже если бы он закричал — вскрикнул от ужаса, от ярости, от бессилия — его бы никто не услышал. Его крик утонул бы в гнетущей, зловещей тишине этого каменного мешка. Боль в спине была живым существом, когтистым и злым, которое впилось в него и не желало отпускать. Стиснув зубы, он еле-еле смог размяться, почувствовать свое израненное тело, каждую его ноющую мышцу. Осознание своего одиночества било под дых, холодное и неумолимое. Где они все? Разве не хватились? Не заметили пропажи одного из своих? Эти вопросы висели в воздухе, риторические и бесплодные, и лишь тонкая, оборванная нить слепой надежды, что всё еще можно исправить, связывала его с прошлой жизнью. Но с каждым часом, проведенным в этом леденящем душу месте, нить истончалась, грозя порваться окончательно. Спрятав свои сокрушенные крылья под когда-то белой тканью, он с опаской, словно затравленный зверек, выглянул в коридор. Длинный, бесконечно длинный, поглощающий свет и звук. Широкий и оттого еще более угнетающий. Массивные, почти гробовые двери из темного дерева, скрипучие и неподъемные. И лишь странные, причудливые винтажные ручки и мрачные, витиеватые узоры на стенах, похожие на застывшие вопли, цепляли взгляд, предлагая скудное утешение его израненной душе. Он пошел, стараясь слиться с полумраком. Лабиринт поворотов затягивал его все глубже. И вдруг — железная хватка на его запястье, резкая и безжалостная. Его выдернули из полумрака, швырнув в одну из дверей с такой силой, что он отлетел к стене, ударившись плечом и закусив губу до крови. В глазах помутнело от внезапной боли и адреналина. Открыв глаза, он увидел того, кого меньше всего хотел видеть. Ифрита. Огненный гуль стоял над ним, его рогатая голова отбрасывала на стену угрожающую тень, а в узких зрачках тлели настоящие угольки. Дьюдроп инстинктивно прижался к холодному камню. — Какого дьявола ты здесь шляешься, пташка? — его голос прозвучал низко, густо, словно предсмертный хрип. Из уголка его рта вырвалась струйка дыма, пахнущая серой и пеплом. Это был не вопрос. Это был ультиматум. — Я… я просто осматривался. Ничего более, — пробормотал Дью, и его собственный голос показался ему жалким писком. Щелчок! Острый, как бритва, кончик хвоста Ифрита со всей силы хлестнул Дьюдропа по голове. Искры посыпались из глаз. — Хватит мямлить! — прогремел гуль. — Ты уже понял, куда тебя занесло? Взгляни на себя! Выглядишь, как последнее помоечное ведро после праздника нечисти. Ифрит окинул его уничижительным взглядом, с ног до головы, заставив почувствовать себя голым и абсолютно беспомощным. — Ладно, ладно, — фыркнул он, — не могу я на это смотреть. Это небесное убожество режет глаз. Сейчас принесу тебе что-нибудь... поприличнее. Он развернулся и скрылся в темной арке, оставив за собой шлейф запаха гари. Дьюдроп мог бы взбунтоваться. Мог бы начать читать проповедь о свете и чистоте, как это делали на небесах. Но слова застряли комом в горле. Предательство Мизаила жгло изнутри куда сильнее, чем любой адский огонь. Оказалось, что здесь, среди «чудовищ», есть какая-то своя, пусть и грубая, но честность. Они не толкали друг друга в спину с ледяным спокойствием. Вернулся Ифрит и швырнул ему в лицо комок черной ткани. —На, переодевайся. Тошно видеть этот белоснежный праведный цвет. Дроп не сопротивлялся. Медленно, скованно, отворачиваясь, он сбросил с себя остатки своего прошлого — белую, выпачканную в пыли и крови робу. Новая одежда — грубые, жесткие брюки, простая черная рубашка — пахла дымом, и чем-то чужим. Но, к удивлению, сидела хорошо, скрывая и тело, и часть душевной боли под слоем показной бравады. Ифрит молча, с отстраненной практичностью, помог ему лучше убрать под ткань сломанные крылья, грубо поправил складки. Касания были резкими, без капли нежности, но в них была странная, почти звериная забота — так вожак стаи мог прижать к себе раненого сородича, чтобы тот не отставал и не сдох по глупости. — Так, теперь слушай сюда, и запомни раз и навсегда, — он ткнул пальцем с когтем в грудь Дью. — Не шарашься по коридорам. Под ногами не мельтись. Дверь без моего разрешения — не открывай. Веди себя тихо. Делай вид, что ты свой. И рот на замке. Понял? Дьюдроп кивнул, с трудом глотая комок унижения и страха. — Спасибо... или... как это у вас здесь принято? — выдавил он, пытаясь вложить в голос тень уверенности. Ифрит усмехнулся, и это было страшнее любой угрозы. —Да хоть «спасибо», хоть «иди к черту». Какая разница? Просто катись отсюда. Не нужны мне твои церемонии. Дорогу назад сам найдешь — раз нашел меня, значит, не совсем бесполезный. Дью не стал уточнять, что эта встреча была чистой воды случайностью. Но злить огненного не хотелось, поэтому он промолчал. Даже доброта здесь была с шипами, с дымом и с кровоподтеками. Он молча вышел, оставив гуля в комнате, и почувствовал, как тяжелая, чужая ткань рубашки натирает спину именно в том месте, где когда-то росли его крылья. Напоминая. Все время напоминая, что здесь ему не рады.