Вода

Холодная, чуждая ткань грубо натирала спину, точно напоминая о пустоте там, где когда-то росли крылья. Каждый шаг по этому каменному чреву адской церкви отдавался эхом не столько в ушах, сколько в душе — глухим, безнадежным стуком. Дьюдроп шел, сгорбившись, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в мраке стен, высеченных из самого мрака. Он цеплялся за эту мысль, за этот жалкий комфорт: вот его комната, его угольная нора, где можно свернуться калачиком и, может быть, снова забыться. Это было его крошечное, убогое счастье по сравнению с тем адом, что творился у него внутри. Внезапно из полумрака перед ним возникла знакомая, почти призрачная фигура. Вода. Его силуэт казался сотканным из теней и отблесков сырости на камнях. Дроп заставил себя выпрямиться, втянуть воздух, пытаясь натянуть на лицо маску хоть тени уверенности. Маска треснула в первый же миг. — Расскажи мне, — голос Дьюдропа прозвучал хрипло, сорванным шепотом. — Как здесь... выжить? Как устроена эта жизнь? Водный гуль окинул его долгим, пронзительным взглядом. Его глаза, цвета заброшенного колодца, видели всё: затаенный ужас в зеленых глазах, дрожь в пальцах, неестественную скованность плеч, прячущих обрубки крыльев. — Мда, — холодно констатировал Вода. — Похоже, ты уже познакомился с нашим пламенным другом. Понял, что райских песенок здесь не любят. Его пальцы, длинные, гибкие и ледяные, как сосульки, сомкнулись вокруг запястья Дью. То прикосновение не было дружеским. Оно было функциональным, безразличным и оттого — пугающим. Но даже эта ледяная хватка показалась спасением от абсолютного одиночества. Хоть какая-то связь с этим миром, хоть кто-то, кто говорит с ним. Дьюдропа поволокли, не как гостя, а как вещь, вглубь лабиринта. Они вошли в помещение, от которого повеяло запахом столетий, пыли, прелой бумаги и влажного камня. Это был архив, склеп для знаний, которые уже давно никто не тревожил. Вода без церемоний ткнул его на жесткий, холодный стул, что стоял посреди комнаты, словно стул для допроса, и сам присел напротив, закинув ногу на ногу. Его поза была неестественно грациозной и смертельно уставшей. — Смотри, пташка, и вникай, — его голос зазвучал тише, но от этого лишь острее, будто лезвие, проведенное по коже. — Ты попал не на курорт. Здесь «иди нахуй» — это не оскорбление. Это «доброе утро». Это «не трогай меня». Это «я заметил тебя, иди своей дорогой». Мат здесь — это пунктуация. Дыхание. И если ты хочешь дышать, а не захлебнуться в этой серной яме, тебе придется научиться извергать его же. Дроп почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ему физически тошно было от самой мысли. — Вот смотри, — продолжил Вода, его лицо оставалось каменной маской. — Я подхожу к тебе. Смотрю свысока. И говорю: «Ты чего тут крутишься, как хер на кривых ножках? От твоей святости аж тошнить начинает». Что ответишь? Зеленые глаза ангела метнулись в сторону, умоляя найти хоть какой-то выход. Он сглотнул комок стыда и страха. —Я... я просто уйду. Простите, я не хотел мешать. Удар пришел не от руки. Кончик хвоста Воды, гибкий и невероятно твердый, как хлыст, со свистом рассек воздух и обжег Дьюдропа по виску. Боль была острой, унизительной. В глазах помутнело, и на секунду он снова увидел то пылающее небо и ледяной взгляд Мизаила. — НЕТ! — голос Воды прозвучал как удар грома в гробовой тишине склепа. — Вот что будет, если ты так ответишь. Твои извинения здесь примут за слабость. А слабых здесь ломают. Еще раз. И чтобы из горла рвалось. Слезы выступили на глазах, но Дью с яростью сглотнул их. Предательство жгло изнутри сильнее, чем эта новая боль. Он заставил себя поднять взгляд, в котором уже плескалась не ангельская кротость, а отчаянная, звериная злоба. — Что надо, сука, то и делаю, — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный ненависти, которую он чувствовал ко всему миру. — Пошел нахуй и не отсвечивай. Вода не улыбнулся. Он медленно, почти с театральной чопорностью, похлопал в ладоши. Звук был сухим и пугающим, как стук костей. —Браво. Прорыв. Но запомни: здесь важно знать, перед кем раскрываешь пасть. Если это простой гуль — рычи в ответ. Не бойся. Если кто-то из аббатства — шли его нахуй, не задерживаясь. Если кто-то из Пап... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло предостережение, — будь холоден, как лед. Вежлив и непробиваем. Как стекло. Одно неверное слово — и оно треснет, а ты рассыпешься на тысячи острых осколков. — А нельзя... без этого? — выдохнул Дью, и в его голосе снова прозвучала та самая, ненавистная ему самому, мольба. — Без мата? Без... злобы? — НЕТ! — Вода вскочил, и его тень накрыла Дьюдропа с головой. — Выбрось из своей блядской святой башки эти розовые сопли! Твои небеса — это ложь! Они предали тебя! Ты здесь уже целый день! Где они? Где твой хер с крыльями, который должен был спуститься и спасти тебя? Они выбросили тебя, как мусор! Ты им не нужен! Ты никому не нужен! И единственный, кто подает тебе знак, — это я, и знак этот — пиздюлина! Так что замолкни и слушай! Каждое слово било точно в цель, разбивая вдребезги последние остатки веры. Это была горькая, отравленная правда, и Дьюдроп чувствовал, как она разъедает его изнутри, оставляя после себя лишь пепел и стекло. Вода тяжело вздохнул, отступив на шаг. Его собственная маска холодности дала трещину, обнажив странную, уставшую жалость. —Тебе придется привыкнуть. Я ломаю тебя не из удовольствия. Я пытаюсь выковать из этого хрустального ангелочка хоть что-то, способное выжить в аду. Пойми, ты мертв. Тот, кем ты был, — мертв. Если хочешь дышать — научись дышать пеплом. Он развернулся, подошел к полке и снял оттуда фолиант. Книга была огромной, тяжелой, окованная в потрескавшуюся кожу неведомого существа. Страницы пожелтели от времени и сырости, а от нее исходил запах тины и глубин. — Я попробую научить тебя самому простому, что знаю, — безразлично произнес Вода. — Магии водных гулей. Она слабая. Податливая. Как раз для... начинающих. Дьюдроп вздрогнул, как от удара током. Внутри него всё возмутилось, восстало. —Что? Нет! Чтобы я прикасался к этой... этой чернухе? К сатанинским мерзостям? Ни за что! Он не успел даже моргнуть. Книга, весом в несколько килограммов, со всей силы прилетела ему в лицо. Кожаный корешок с металлическими уголкам больно хлестнул по скуле. Звезды брызнули перед глазами. Он закашлялся, пытаясь вдохнуть, и почувствовал на губах солоноватый вкус крови. — ДУМАЙ, ЧЕМ РАЗЕВАЕШЬ ПАСТЬ! — зашипел Вода, склонившись над ним. Его ледяное дыхание обжигало кожу. — Ляпнешь такое при ком-то другом — тебя не просто убьют. С тобой поиграют. Потом выбросят твои кишки на потеху псам. Так что заткнись, опусти свою гордую ангельскую рожу и ЧИТАЙ! Спорить не оставалось сил. Да и не было смысла. Вода был прав. Это был закон джунглей, закон выживания. Дроп, потирая распухающую скулу, молча кивнул. — Пока просто читай. Знакомься с природой гулей. Особенно — водных. Потом, если не окажешься совсем бестолковым, разберем простейшие заклинания, — Вода развернулся и направился к выходу, его шаги не издавали ни звука. На пороге он обернулся. — Не пытайся сжечь книгу. Она этого не любит. Дверь захлопнулась, оставив его в полной, давящей тишине. Дьюдроп сидел, ошеломленный, чувствуя, как по щеке стекает тонкая струйка крови. Он медленно опустил голову на холодную, шершавую обложку книги. От нее пахло гнилью и тайной. Почему всё так жестоко? Почему так больно? Но сопротивляться было бессмысленно. Он был сломанным пером, выброшенным в бурю. Чтобы не утонуть, нужно было научиться быть тяжелым. Жестоким. Холодным. Как стекло. С дрожащими руками он открыл книгу. Страницы шелестели, как крылья мёртвых насекомых. Шрифт был причудливым, угловатым, будто высеченным когтями. Он начал читать, и каждое слово обжигало сознание, как кислота. Это было предательство. Предательство всего, во что он верил, всего, чем он был. Но разве его чистое, светлое происхождение не предало его первым? Разве не оно отбросило его сюда, в ад? Нужно быть сильным. Сильным, чтобы выжить. Сложно. Больно. Невыносимо. Но, возможно, не невозможно. Он читал, и слезы падали на древние страницы, растворяясь в них, становясь частью той тьмы, которую он теперь должен был принять. Кто знает, во что превратит его эта тьма.