Книга новой жизни

Воздух в подземелье был густым и спертым, пахшим вековой пылью, влажным камнем и чем-то металлическим, словно кровью, впитавшейся в саму материю этих стен. Он не просто заполнял легкие — он давил, вязкий и тяжелый, как свинцовый сироп. В этом гнетущем полумраке, освещенном лишь тусклым мерцанием магического кристалла в углу, Дьюдроп стоял, сконцентрировав всю свою волю в дрожащих пальцах. Вода назвал магию стихии «податливой». Ложь. Горькая, издевательская ложь. Для него, рожденного из света и гармонии, это была пытка. Каждая попытка призвать, укротить, направить жидкую стихию отзывалась в нервных окончаниях жгучим, обжигающим холодом. Это не было похоже на чистую боль — это было похоже на вливание в вены жидкого яда, который выжигал изнутри саму его ангельскую суть. Руки горели, будто он сунул их по локоть в кипящий лед, а мышцы сводила судорога, заставляющая зубы стучать в такт бешеному сердцебиению. Он наблюдал за Водой, за тем, как тот ленивым движением запястья заставлял влагу танцевать в воздухе, закручиваясь в идеальные, смертоносные спирали. Это выглядело так просто. Так естественно. Для Дропа же каждый шаг был сражением. Сражением, которое он с позором проигрывал. И тело начинало предавать его, выказывая признаки чудовищной метаморфозы. Кожа на его руках, некогда безупречно-фарфоровая, сияющая внутренним светом, теперь медленно, но неумолимо темнела. Это не был загар. Это было похоже на гангрену души. От кончиков пальцев, сквозь которые он когда-то исцелял, теперь струилась тьма, ползущая вверх, к локтям, как чернильное пятно на чистом пергаменте. Она была холодной на ощупь и отливала синевато-серым, мертвенным оттенком, словно кожа утопленника. Узорчатые прожилки, проступающие сквозь нее, напоминали не кровеносные сосуды, а трещины на высохшей глине. — А так… разве должно быть? — его собственный голос прозвучал хрипло, но твердо, без тени прежней робости. В нем слышался не вопрос, а скорее констатация факта. Констатация собственного уродства. Вода обернулся, и на его губах заиграла ухмылка, хищная и довольная. Его желтые, как у ночной рептилии, глаза скользнули по изменившейся коже ученика. —Наконец-то! Ты заговорил как нормальный, ебнутый в солярии, ублюдок, а не как охрипший дед Нихий, — он флегматично подошел ближе, изучая руки Дьюдропа с видом знатока. — Ну, видишь ли, плоть — она податлива. Ты впитываешь нашу суть, как губка. Твои ебучие сияющие облачка на тебя давно забили хуй, вот твое тело и ищет новую опору. Новую идентичность. Оно становится… нашим. Дроп молча кивнул. В его душе не осталось и крупицы защиты для тех, кто предал его. Мысль о небесах вызывала лишь приступ ядовитой, обжигающей ненависти. Эти бесы, эти «чудовища»… Они не притворялись. Они не улыбались в лицо, готовя удар в спину. Их жестокость была честной. Их правила — ясными. И в этой чудовищной честности была своя, извращенная правота. — Да пошел ты, — бросил он, и в голосе его звучала не злоба, а холодное, почти безразличное презрение. Реакция Воды была мгновенной и истеричной. Он буквально подпрыгнул на месте, и по его лицу расползлась гримаса восторга. —О, отец мой Люцифер! Да ты вообще не вспоминаешь о своих херовых небесах! Это не прогресс! Это — ахуенно! — он захохотал, и его смех был похож на лай больной собаки. — Скажи еще раз! Давай! Дьюдроп тяжело выдохнул, чувствуя, как темная кожа на его руках будто натягивается. —Я сказал, пошел к херам со своими подъебонами. Бухти, что делать дальше, или просто будешь ржать как конь под травой? Для Воды эти слова были слаще любой симфонии. Он был опьянен собственной гениальностью, собственным успехом в растлении ангельской чистоты. —Да! Да, это я! Это всё я! Я это сделал! — воскликнул он, воздевая руки к закопченному потолку. Не успел он закончить свой нарциссический монолог, как в его лицо ударила струя ледяной, мутной воды. Она не была мощной, но была точной. Вода лишь фыркнул, смахнув влагу с лица, и его самовлюбленность лишь возросла. —Ах, ты был таким куском ангельского говнища, а сейчас… сейчас ты на настоящего беса стал похож! Красота! Я гений, я просто божественен в своем коварстве! Дроп наблюдал за этим спектаклем с отстраненным любопытством биолога, изучающего повадки редкого насекомого. —Ладно, ладно, — буркнул он, уже поворачиваясь к выходу. — Бес ебанутый, я оставлю тебя здесь тлеть с твоей гордыней. Иди нахуй. Он вышел, не оглядываясь, оставив Воду наедине с его восторгом. Коридоры церкви, когда-то казавшиеся лабиринтом ужаса, теперь были просто дорогой домой. Его шаги были твердыми, плечи — прямыми, несмотря на ноющую боль в спине. Он дошел до своей кельи — каменного мешка с голыми стенами и жестоко жесткой кроватью. И тут его накрыло. Воспоминание. Яркое, острое, как лезвие бритвы. Не пылающее небо. Не боль падения. А взгляд. Пустой, стеклянный, лишенный всего человеческого взгляд Мизаила. Тот самый, что наблюдал за его гибелью с ледяным спокойствием. Внутри что-то надломилось. Не печаль, не тоска — чистейший, дистиллированный гнев. Белая, каленая ярость, что выжгла все остальные чувства дотла. Его пальцы сжались в кулаки, и он почувствовал, как грубая, потемневшая кожа натянулась на костяшках. — Будь вы все прокляты, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, звериным, полным такой ненависти, что воздух вокруг, казалось, замерз. — Будьте вы все прокляты до самого конца вечности. Взгляд его упал на собственную спину, на тот жалкий, уродливый горб под тканью рубашки. На то, что осталось от его крыльев. От его гордости. От его свободы. Теперь это были всего лишь два обрубка мертвой плоти, серые, безжизненные, напоминающие о мире, который отрекся от него. О мире, который он теперь ненавидел лютой, всепоглощающей ненавистью. Идея родилась мгновенно, яркая и ясная, как вспышка молнии в кромешной тьме. Не идея. Инстинкт. Необходимость. Он резко скинул с себя рубашку. Ткань, пропахшая дымом и чужим потом, упала на каменный пол. Он повернулся, пытаясь увидеть через плечо свое уродство. Стиснув зубы, он нашел в ящике тумбочки грязный, засаленный обрывок кожи. Не думая, не сомневаясь, он сунул его в рот, чтобы заглушить собственный крик. Пальцы с почерневшими кончиками впились в основание одного из крыльев. Кожа там была грубой, мертвенной. Он сделал глубокий вдох. И дернул. Звук был ужасающим. Глухой, влажный хруст рвущихся сухожилий, хрящей, жил. Боль, острая и ослепляющая, ударила в мозг белым светом. Он застонал, глухо, животно, чувствуя, как по спине ручьями струится тепло собственной крови. Слезы сами собой хлынули из глаз, но это были слезы не боли, а ярости. Ярости, которая была сильнее любой агонии. Первый обрубок, окровавленный и жалкий, с глухим стуком упал на пол. Не давая себе опомниться, собрав всю свою волю в кулак, он впился пальцами во второе крыло. Еще один рывок. Еще один приступ вселенской боли, заставивший его согнуться пополам. Второй кусок плоти присоединился к первому. Он стоял, тяжело дыша, с клокочущим в горле кляпом, спина пылала огнем, кровь стекала по пояснице горячими, липкими ручьями. В глазах стоял туман. Но сожаления не было. Была лишь пустота. Холодная, чистая, ледяная пустота после бури. Он нашел какие-то грязные тряпки и механически, с чисто животной целесообразностью, перетянул окровавленные культи на спине. Боль пульсировала с каждым ударом сердца, но это была его боль. Его выбор. Его победа. Он взглянул на то, что валялось на полу. Два куска окровавленного мяса и перьев. Они казались ему теперь чем-то абсолютно чужим, отвратительным, какой-то болезненной опухолью, которую он наконец вырезал. Взяв спички, он поджег их. Пламя с жадностью набросилось на перья, вспыхнув ярко-синим от остатков небесной энергии, а затем принялось чадить черным, смрадным дымом, пожирая плоть. Он смотрел, как горит его прошлое. Как горит его невинность. Когда от крыльев осталась лишь кучка пепла, он поднял руку. Пальцы, темные и чужие, сами сложились в нужный жест, выведенный в книге. Простую руну угасания. Маленькая, темная капля влаги возникла в воздухе и пролилась на пепел тихим, горьким дождем, затушив его и превратив в черную, липкую грязь. Он стоял над этим месивом, чувствуя не эйфорию, а холод. Абсолютный, всепоглощающий холод. Боль в спине была единственным, что напоминало о том, что он еще жив. Он подошел к треснутому кувшину с водой, где кто-то из гулей разводил какую-то краску для ритуалов — густую, черную как сама ночь. Не глядя на свое отражение, он зачерпнул ладонями эту жижу и с дикой, методичной жестокостью втер ее в свои волосы. В некогда сияющие, цвета спелой пшеницы пряди. Он втирал ее, пока волосы не почернели полностью, пока с них не стали стекать на плечи черные, как его новая душа, струйки. Он посмотрел на свое отражение в луже на полу. Из темноты на него смотрел незнакомец. С темными, почти черными руками, с русыми волосами оттенка дерева, с глазами, в которых погас весь свет и осталась лишь холодная, колкая стружка стекла. Дьюдроп был мертв. Его вырвали с корнем и сожгли. Теперь он был никто. Пустота. Холод. Гнев. Он поднял голову и посмотрел в темноту своей кельи. — Содо, — произнес он вслух, и голос прозвучал чуждо, хрипло, но уверенно. Это было новое имя. Для нового существа. Констатация факта. Констатация преступления против самого себя. Теперь он был Содо. Осколок. Тень. Новый гуль стихии Воды. И в его жилах текла не кровь, а ледяная, черная ненависть.