Третий

Тишина в церкви была не мирной. Она была густой, липкой, как смола, и зловещей, как затаившееся дыхание хищника в кромешной тьме. Воздух, обычно наполненный отдаленными голосами, скрипом дверей, мерными шагами прихожан и гулей, застыл. Эта тишина была не отсутствием звука, а его ожиданием. Предчувствием. Содо, привыкший уже к гнетущей атмосфере подземелий, чувствовал это кожей — что-то назревало. Что-то грандиозное и необратимое. Стены, сложенные из векового камня, впитывали в себя это молчание, чтобы потом, в решающий миг, изрыгнуть его оглушительным грохотом. Даже вечный, едва уловимый запах серы и прелой бумаги из архивов казался сегодня приглушенным, придавленным невидимой тяжестью. Слушок, как червяк, прополз по каменным коридорам, из уст в уста, от одного заинтересованного гуля к другому. Его принес Вода, его лицо, обычно выражающее лишь ледяное равнодушие, сейчас было искажено гримасой неподдельного, почти детского любопытства. — Эра Секондо мертва, — произнес он, его голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине их общего угла. — Его похуизм окончательно съел его изнутри. На смену приходит новый. Третий. Терцо. Содо лишь хмыкнул, отламывая кусок черствого хлеба. Его черные, как смоль, волосы упали на лицо, скрывая взгляд, в котором не осталось ничего, кроме осколков былой боли. — И что? Очередной унылый дед в папской робе, который будет читать проповеди о конце света и тыкать пальцем в пыльные фолианты? Мир катится в тартарары, сюрприз. Нового ничего. Он говорил это с холодным, выжженным безразличием. Смены Пап были для него лишь сменой декораций в одном и том же бесконечном адском спектакле. Нихил со своей удушающей строгостью, Примо с его отстраненным безумием, Секондо с его всепоглощающим пофигизмом… Все они были разными гранями одной и той же скуки, того же застоя. — Говорят, этот… не такой, — в голосе Воды прозвучала редкая нота неуверенности. — Говорят, он молод. Говорят, он ненавидит эти робы. Говорят, он хочет… шума. Содо поднял взгляд. В его глазах, похожих на два осколка грязного льда, мелькнула искорка чего-то — не интереса, нет. Скорее, охотничьего любопытства хищника, учуявшего наконец новую дичь. — Шума? В этом склепе? Это будет похлеще, чем пытаться высечь огонь из мокрого камня. Но он ошибался. Они все ошибались. Появление Терцо не было торжественным шествием. Оно было взрывом. Он не вошел — ворвался, вломился в прогнившую реальность аббатства, как ураган в заброшенный склеп. И это был не просто шум. Это был грохот разбиваемых вдребезги устоев, треск ломающихся догм и оглушительная тишина всеобщего шока, последовавшая за этим. Содо увидел его первым, затаившись в тени арочного прохода. Новый Папа. Эмеритус Третий. Он был невысок, строен, и на нем не было и тени ненавистной папской робы. Вместо нее — темный, идеально сидящий костюм, резко контрастирующий с унынием окружающих стен. Ни масок, ни личинемерия — лишь живое, выразительное лицо, с острыми чертами и глазами, в которых плясали чертики неповиновения и озорства. Он нес с собой не благоговение, а электрический заряд перемен. Воздух вокруг него трещал и искрил. Содо инстинктивно попытался раствориться в камне, стать тенью, но взгляд Терцо, острый и цепкий, уже выхватил его из полумрака. Папа не прошел мимо. Он изменил траекторию, как планета, внезапно притянутая гравитацией одинокого, темного спутника. — Опа! — его голос прозвучал слишком громко для этих давящих сводов. Он был молодым, звонким, без скрипучей важности предшественников. — И кто же ты такой, угрюмый котик, прячущийся по темным углам? Я не кусаюсь. Почти. Он подошел вплотную, нарушая все мыслимые и немыслимые дистанции. От него пахло не ладаном и пылью, а дорогим табаком, кожей и чем-то приятным, пряным — словно озоном после грозы. Содо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От глухого, животного раздражения. — Содо, — ответил он, и его собственный голос показался ему сиплым, прокуренным после этого чистого, уверенного тембра. Терцо без лишних церемоний хлопнул его по плечу. Прикосновение было легким, дружеским, но для Содо, давно отучившегося от чужих касаний, оно ощущалось по другому, и будто не так плохо. — Ах, какие же вы все тут замшелые, необщительные! Аж тошно становится. Надо это исправлять. — А что тебе собственно от меня надо? — Содо вложил в вопрос всю накопившуюся за месяцы горечь, все колючки, что выросли на его душе вместо перьев. Его взгляд был ледяным штыком. Терцо не отшатнулся. Напротив, его улыбка стала лишь шире. — О, да ничего такого. Просто познакомиться. Первым делом — с самыми интересными экземплярами. А где же твои рожки, гулёночек? Или ты из тех, кто предпочитает оставаться инкогнито? Вопрос был задан легко, почти невинно, но он вонзился в самую незаживающую рану. Содо ощутил призрачную, давно отрезанную тяжесть крыльев за спиной и знакомую волну тошнотворной ярости. — Нету. И не было, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, превращая каждое слово в осколок стекла. Терцо склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул интерес настоящего ученого, нашедшего редчайший, мутировавший образец. — А-а-а, так ты тот самый… О котором шепчутся в темных уголках. Наш падший ангелочек. Что-то не больно ты похож на небесное создание, мой друг. Вода, я смотрю, проделал с тобой отличную работу. Выдрал твою святость с корнем, да? Это было уже слишком. Слишком точно, слишком нарочито. Содо почувствовал, как темная, чернильная кожа на его руках будто натягивается на безумно пульсирующих венах. — Отвали, уёбок приставучий! — его голос сорвался на низкий, звериный рык, в котором клокотала ненависть ко всему миру, к небесам, к этому месту и к этому слишком проницательному Папе. — Иди и займись своими ебучьми папскими делами! Чего ко мне приебался?! Он грубо, с силой, толкнул Терцо плечом, отбрасывая его от себя, и рванул прочь по коридору, чувствуя, как жгучий стыд и бессильная злоба комком подкатывают к горлу. Терцо лишь покачал головой, поправил пиджак. На его губах играла не обида, а любопытство, смешанное с неподдельным восторгом. — Еще увидимся, колючий ангелочек! — крикнул он ему вслед. Содо, не оборачиваясь, резким, отточенным жестом взметнул руку, показав новому Папе средний палец. Жест был ясен и универсален. Терцо рассмеялся. Звонко, искренне, и этот смех прозвучал в мертвых коридорах как кощунство. — Ничего, ничего, — прошептал он уже самому себе, глядя на удаляющуюся, напряженную спину гуля. — И из тебя мы сделаем настоящего беса. Огненный ты мой, идеально тебе подходит, дорогой. Он развернулся и уверенной походкой направился вглубь министерства, к архивам. Его план уже обретал форму. Архив встретил его знакомым запахом тлена и забытых тайн. Пыль столетий оседала на его идеальном костюме, но его это не заботило. Он шарил по полкам с целеустремленностью хирурга, ищущего нужный инструмент. Его пальцы скользили по корешкам, сбрасывая на пол древние, никому не нужные фолианты. Он был не хранителем, он — грабителем гробниц, искателем сокровищ в этом склепе застывшего времени. И вот он. Тот самый фолиант. Кожаный переплет был шершавым и холодным, металлические застежки проржавели и впились в кожу пальцев легкой болью. Он с усилием расстегнул их. Страницы, испещренные поблекшими чернилами и странными, пульсирующими символами, ожили под его взглядом. Он нашел то, что искал. Ритуал. Древний, забытый, почти еретический даже для их кругов. Не просто посвящения, а настоящего перерождения через боль и очищающую силу стихии. Ритуал, способный превратить потерянную душу, осколок вроде Содо, в нечто стоящее. Подобие Ифрита, и других пламенных. Несущего не разрушение, а очищение. Силу значимую, но контролируемую. Преданную тому, кто дарует ее. Терцо провел рукой по странице, чувствуя под пальцами едва заметную вибрацию магии. Улыбка не сходила с его лица. Это был идеальный инструмент. И идеальный объект для начала его эры. — Ничего, колючка, — прошептал он в затхлую тишину архива, словобращаясь к тому, кто его сейчас не слышал. — Скоро твои стеклянные осколки переплавятся в алмаз. И я тебе с этим помогу. Он закрыл книгу. Глухой стук прозвучал как приговор. В церкви воцарилась тишина, но теперь это была тишина перед бурей. И Терцо был ее прекрасным, реформаторским гением-создателем.