Пришли от туда, откуда не ждали

Время в стенах министерства текло не линейно, а скорее напоминало витиеватый спиральный лабиринт, где эпохи сменяли друг друга не с тихим вздохом, а с оглушительным грохотом обрушающихся устоев. Прошлое кануло в Лету, как истлевший в архиве манускрипт, и на его месте воздвиглась новая, странная и прекрасная в своем безумии, реальность. Сама церковь, некогда бывшая сырым каменным склепом, пропитанным запахом праха и вечного покаяния, претерпела метаморфозы. Теперь её своды, всё так же готичные и устремлённые в невидимую высь, были пронизаны призрачным синим светом, исходящим от футуристичных бра в виде перевёрнутых крестов. Тени плясали на стенах уже не от факелов, а от тихо гудящих энергетических сфер, заключённых в чёрный хрусталь. Загадочность не покинула эти залы — она лишь сменила бархатную мантию средневековья на холодный, блестящий лаконизм новой эры. Воздух, наконец, потерял вкус могильной пыли и приобрёл запах озона, старого пергамента и… было ли это призрачным ароматом дорогого ладана? Даже обитатели этих стен эволюционировали, подстраиваясь под безумный ритм, заданный их вечно юным, вечно неугомонным Папой. Содо, тот самый осколок, выкованный в горниле предательства и боли, наконец-то обуздал бушующую в груди стихию. Огонь, некогда дикий и яростный, теперь слушался его с ленивой покорностью старого пса, изредка напоминая о себе тлеющей искрой в глазах или тёплым свечением кожи. Он стал единственным пламенным гулем в церкви после таинственного исчезновения Ифрита. Ходили упорные, шепотом передаваемые слухи, будто строптивого беса то ли настиг гнев старейшины Нихила и тот, в припадке ярости, употребил его на закуску с чесночком к основному блюду на ужин, то ли он сам, устав от вечной суеты, растворился в тенях, вернувшись в лоно первозданного Ада. Вода, его первый наставник в искусстве быть парией, тоже канул в небытие. На смену ему пришла Мист — гулетка, чья сущность была соткана из тумана и меланхолии, а следом за ней появился Рейн, чьё присутствие неизменно предвещало тихие, задумчивые ливни в церковном саду. Но самой большой загадкой стал уход Омеги и появление Эфира. Куда девались эти вечные странники? Возвращались ли они в свои инфернальные вотчины, утомлённые бесконечными интригами и тиранией старого пердуна Нихила? Мир гулей был полон тайн, и Содо, в принципе, было похуй. Он давно усвоил правило: выживает тот, кто меньше всего суёт свой нос в чужие дела. Вот именно Эфир и оказался тем самым фактором, что ворвался в его размеренное, циничное существование подобно урагану в библиотеке. Содо привык к тому, что его либо побаиваются, либо ненавидят, либо терпят из чувства долга перед Терцо. Он был острым углом в интерьере, тёмным пятном на полотне, и его это utterly устраивало. Поэтому он поначалу просто не обратил внимания на нового гуля, чья аура была такой же летучей и невесомой, как и его имя. Но Эфир обратил внимание на него. — Эй, пара белых рожек, украшающих этот мрачный пейзаж! — раздался голос, звонкий и нарочито беспечный, позади него. — Соверши-ка поворот на сто восемьдесят градусов, хочу полюбоваться на твоё хмурое личико во всей его красе. Содо, копавшийся в ящике с ритуальными свечами (Терцо потребовал «нечто драматично-алое» для очередного представления), лишь вздохнул. Эфир славился двумя вещами: умением метать тапки с сокрушительной точностью и внезапными, сюрреалистичными подкатами. — Да отъебись ты, а? — пробурчал он в ответ, не оборачиваясь. — О, в голосе звенит музыка! Настоящий ангельский хор, только слегка подгоревший, — не унимался Эфир. — Ну же, сделай одолжение обществу искусств! Содо с театральным стоном выпрямился и медленно обернулся, скрестив руки на груди. Его хвост раздражённо забил по полу. —Ну? Доволен, рогатое чмо? Я тут весь, в натуральную величину. Можешь делать зарисовки для своего дневника. — Ты так-то тоже, заметь, не обделён рогоносным великолепием, мой пламенный друг, — парировал Эфир, его глаза смеялись, хотя рот сохранял серьёзное выражение. Он ловко ткнул Содо в бок, отчего тот дёрнулся. — Давай, братан, подари миру улыбку. Освети эти сумрачные своды сиянием своих жемчужных зубов. Содо в ответ скривился, изобразив на своем лице гримасу такой немой, преувеличенной тоски, что казалось, он вот-вот расплавится в лужу горем. —У тебя, я смотрю, окончательно поехала крыша. Её уже и след простыл. Эфир вместо ответа залился звонким, беззаботным хохотом, который эхом разнёсся по металлическим балкам. —Да? Если крыши нет, то я — вертолёт! — воскликнул он и с комичной серьёзностью схватил воображаемые пряди своих несуществующих волос, собрав их в невидимый пучок на макушке, который тут же принял раскручивать со звуком «у-у-у-у-у!». Содо не удержался. Уголок его рта дрогнул, выдав короткое, хриплое фырканье. —Ты же лысый, как коленка новорождённого демона. У тебя там даже пропеллеру зацепиться не за что. — Опа! — торжествующе воскликнул Эфир, мгновенно прекращая свой «полёт». — Он улыбнулся! А я уж думал, у тебя лицо изваяно из вечного гранита скорби и застывшей лавы. Это же прогресс! Надо отмечать. Где виски? Он дружески ткнул Содо в плечо снова. —Ну так что, давай, обсудим мироустройство, поговорим о высоком… или о низком, я не привередлив. Познакомимся, в конце концов. Я — Эфир. Ты, я слышал, Содо. Хотя можно и Сода, ты выглядишь шипучим. Содо закатил глаза с такой силой, будто пытался рассмотреть собственный мозг. Но в этом жесте уже не было прежней ядовитой злобы, лишь привычная, почти что добродушная раздражённость. —Размечтался, хвостатый. У меня дел выше рогов. С этими словами он с преувеличенным достоинством развернулся, чтобы уйти, но на прощание лихо взметнул руку, показав Эфиру средний палец — универсальный церковный жест доброй воли и прощания. Эфир не смутился ни капли. Он лишь игриво оскалился в широкой ухмылке. —И я тебя был несказанно рад видеть, огонёчек мой! — прокричал он ему вслед, растягивая слова, словно они были слаще того как Нихил (возможно) с удовольствием заточил одного рогатого демона (Ифрита), как самую сладкую ириску на свете. — Удачи с свечками! Надеюсь, ты не подожжёшь ими что-нибудь! Опять! И его смех ещё долго звенел в коридорах, странно гармонируя с готическим убранством и футуристичным гулом, — звук безупречно абсурдный и идеально вписывающийся в новую эру министерства.