Они признались или еще нет?

Тишина в келье Содо была иной, чем в саду. Не мирной, а густой, тяжёлой, как смола, заливающая рану. Он сидел на краю своей жёсткой кровати, локти упёрты в колени, почерневшие пальцы вцепились в волосы. От него всё ещё пахло дымом и озоном — отголоски недавней ярости. В голове стучало одно и то же: «У меня уже есть... достаточно проблем». Почему он запнулся? Почему не сказал «друг»? Потому что это слово казалось слишком громким, слишком чистым для того, что было между ним и Эфиром? Или потому, что в глубине души он и правда считал его проблемой? Назойливой, шумной, но... своей. Он с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя и воспоминание о разговоре со Свиссом, и чувство собственной раздражительности. Этот чёрный, наглый гуль... Он влез, как в собственный дом, со своим самолюбием и плохо скрываемым любопытством. И самое мерзкое было в том, что часть этого внимания — оценивающий, заинтересованный взгляд — Содо почувствовал на физическом уровне. И это вызвало не только ярость, но и смутную, неприятную брезгливость. Он ждал, что дверь вот-вот откроется с привычным стуком и явится Эфир с какой-нибудь идиотской шуткой про «угрюмого бесёныша» и бутылкой той самой отравы. Ждал и одновременно боялся этого момента. Как он посмотрит на него после этой паузы? Что скажет? Но дверь оставалась неподвижной. Минуты растягивались в тягучие, липкие часы. Тишина стала звенящей. Нервное ожидание сменилось странной, непривычной пустотой. Эфир не приходил. Содо поднялся и начал метаться по тесной келье, как раненый зверь в клетке. Его хвост нервно бил по ножке стула, выбивая такт его growing беспокойства. Он пытался убедить себя, что ему так даже лучше. Тишина. Никто не лезет в душу, не трещит без умолку. Но почему тогда эта тишина давит на виски сильнее, чем любой крик? Он вышел в коридор, движимый неосознанным импульсом — найти. Обвинить. Заставить говорить первым. Его шаги эхом отдавались в пустых, тёмных переходах. Церковь казалась вымершей. Именно таким он и нашёл Эфира — в одном из дальних архивных залов, куда даже пыль боялась залетать. Тот не болтал, не смеялся, не строил рожи. Он стоял спиной, перебирая какие-то свитки на верхней полке, его движения были резкими, угловатыми, лишёнными привычной грации. Даже его аура, обычно лёгкая и невесомая, сейчас казалась сгустком сконцентрированного напряжения. — Эй, — хрипло окликнул Содо, останавливаясь в проёме. Эфир обернулся. Его лицо было каменной маской. Ни улыбки, ни намёка на привычную дурашливость. Только плоский, ничего не выражающий взгляд. —О. Пламенный. Чего надо? — его голос прозвучал ровно, холодно и отстранённо. Так он мог говорить с кем угодно, но только не с Содо. Эта интонация ударила больнее, чем крик. Содо почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, колючий комок. —Ты чего тут торчишь? — спросил он, пытаясь вложить в голос привычную раздражённость, но получилось только неестественно-напряжённо. — Работаю. В отличие от некоторых, у кого есть время валяться на камнях и вести задушевные беседы, — парировал Эфир, снова поворачиваясь к полкам. Каждое слово было отточенным лезвием. Так вот оно что. Он видел. Или слышал. Ревность зашипела в груди Содо едким, ядовитым дымом. Но вместе с ней пришло и облегчение — причина ясна. С ней можно было работать. Ругаться. Драться. —Так это ты там шпионил, сука? — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него снова затрепетал от жара. — И чего ты решил, умник? А? Эфир резко обернулся. Его каменная маска треснула, обнажив бурлящую ярость. —Я решил, что мне надоело быть твоей «проблемой»! — выкрикнул он, и его голос впервые сорвался на высокую, визгливую ноту. — Надоело быть шутом, который приползает как сорняк! Я видел, как ты с ним разговаривал! Ты с ним не рычал, как с последним отбросом! Ты его просто... послал. Вежливо. Для тебя это вообще рекорд вежливости! — Да потому что мне на него похуй! — заорал в ответ Содо, чувствуя, как теряет контроль. — А ты... ты лезешь ко мне постоянно! Ты не отстаёшь! Ты как ебучий гриб, который уже везде пророс! — Ага! Именно! — Эфир истерично засмеялся. — Я — гриб! А он что? Красивый, ядовитый мухомор, на который ты уже, я смотрю, глаз положил?! Глупость обвинения была настолько оглушительной, что на мгновение выбила Содо из колеи. Он просто стоял, не в силах найти слов. Этот идиотский, нелепый поворот сбил все его настройки. Эфир воспринял его молчание как подтверждение. Его лицо исказилось настоящей болью. —Я так и знал, — прошипел он, и его голос снова стал тихим, опасным. — Тебе нужны только зрелища. Терцо с его цирком. Свисс со своими потугами на крутость. А я дебил который терпит твой скверный характер просто потому, что... потому что... Он замолча, сжав кулаки. Он не мог договорить. Не мог признаться в этом даже самому себе. Содо видел эту боль. Видел, и она обожгла его сильнее любого пламени. Его собственная ярость иссякла, сменившись чем-то тяжёлым и уродливым — стыдом. Он посмотрел на Эфира — по-настоящему посмотрел. Не на назойливого болтуна, а на единственное живое существо в этом аду, которое, словно сумасшедший, долбилось головой о его броню, пытаясь достучаться до того, что осталось внутри. — Эфир... — его голос сорвался, стал хриплым и сломанным. — Ты... ты полный дебил. Он сделал шаг, потом ещё один, закрывая расстояние между ними. Эфир напрягся, ожидая удара, насмешки, чего угодно. Но Содо просто остановился перед ним, опустив голову. Его белые рога — символ его новой силы, его перерождения — оказались на уровне глаз Эфира. — Он мне не нужен, — сказал он, прикрыв глаза. — Ни он, никто другой. Они все... — Он не продолжил, не желая упоминать Мизаила и его поступок— Или используют. Или бросают. Он глубоко вздохнул, поднимая взгляд. В его зелёных, выжженных глазах плескалась такая бездонная тоска от воспоминаний, что Эфир невольно отступил на шаг. —Только ты... чёрт возьми... ты как херов таракан. От которого невозможно избавиться. Как бы я ни старался. В воздухе повисло молчание. Напряжённое, но уже иное. Ядовитый пар ревности и гнева начал рассеиваться. Эфир медленно выдохнул. Его плечи опали. —Так... и это, по-твоему, комплимент? — спросил он, и в его голосе снова появилась знакомая, хоть и сдавленная, нотка насмешки. Содо хрипло, беззвучно рассмеялся. —Для меня — да. Высшая похвала. «Таракан». Выше только «пиздатый таракан». Уголок рта Эфира дрогнул. Он потёр переносицу, смотря куда-то в сторону. —Боже... мы оба ебанутые. Или я, раз мне от таких слов реально полегчало. — Второе, — тут же парировал Содо, но уже без злобы. С облегчением. Они стояли друг напротив друга в пыльном полумраке архива — пламенный гуль с раскалённым взглядом и гуль стихии воздуха, пытающийся сохранить остатки своего достоинства. Первым не выдержал Эфир. Он крякнул и снова обрёк себя на участь гриба-таракана. —Ладно... у меня там ещё одна бутылка этой хуйни завалялась. Для... профилактики от мухоморов. Содо кивнул, слишком быстро, слишком по-юношески. —Давай. Только... чтобы без разговоров. — Без разговоров, — согласился Эфир. И в этот раз именно он развернулся и пошёл первым, а Содо послушно поплёлся за ним, как приручённый, хоть и очень колючий зверь. Его хвост замер в воздухе, не издавая привычного грозного шелеста. Буря не миновала, а лишь притаилась. Где-то в тени, затаившись, Свисс облизывал раны своего самолюбия и затачивал когти. Он видел их уход вместе. И в его чёрных, как смоль, глазах загорелся новый, куда более опасный огонёк. Не обжигающий, как у Содо, а тлеющий, коварный, готовый ждать своего часа. Игра только начиналась.