Совëнок

Свисс нашёл свой «заслуженный» разговор там, где его меньше всего ожидал — в полуразрушенной оранжерее на заднем дворе церкви. Место было сырым, заброшенным и идеально подходило для дел, которые не должны были быть увидены. Он пытался казаться занятым, разглядывая ядовито-синий цветок, но нервное подрагивание его хвоста выдавало его с головой. Шагов не было слышно. Эфир просто материализовался из тумана, словно порождение самой этой сырости. Он остановился в паре метров, скрестив руки на груди. Его обычная дурашливая легкость испарилась, оставив лишь холодную, отточенную твердость. — Ну что, мухомор? Щёчка-то ещё пышет? — его голос прозвучал тихо, но каждый звук врезался в тишину, как лезвие. Свисс вздрогнул и резко обернулся. Увидев Эфира, он попытался натянуть маску привычной наглости, но получилось плохо — ожог на щеке подергивался, делая ухмылку кривой и нервной. —Эфир... Прет как всегда из пустого в порожнее. Иди своей дорогой, мне с тобой говорить не о чем. — Ошибаешься. Как раз есть. Одна тема. — Эфир сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него заколебался, стал густым, тяжёлым для дыхания. — Про личные границы. А конкретнее — про то, что ты свою лапу свинячью суёшь туда, куда тебя не просят. Свисс фыркнул, отступая к лианам. — Я никуда не совал. Он сам спровоцировал. Перевозбудившийся ублюдок, с ним шутки плохи... Он не успел договорить. Воздух перед ним сгустился в невидимую, но невероятно плотную стену и с силой ударил его в грудь. Свисс с глухим выдохом отлетел к стеклянной стене, которая жалобно задрожала. — Ты что, совсем ебобо? — голос Эфира не повысился ни на децибел, но в нём зазвенела сталь. — Я тебе не Содо. Со мной твои номера не прокатят. Ты прикоснулся к тому, кто тебя отшил. Дважды. После чего получил по заслугам. И теперь ещё и врешь мне в лицо. Ты вообще понимаешь, в какую жопу влез? Он медленно приближался. Свисс, отряхиваясь, попытался выпрямиться, в его глазах вспыхнул озлобленный огонёк. —А тебе-то какое дело? Он что, твоя собственность? Твой питомец? Эфир остановился в сантиметре от него. Его глаза, обычно смеющиеся, были пусты и бездонны. —Он — мой друг. А я очень трепетно отношусь к своим друзьям. Особенно к тем, кого и так все достали. И я не потерплю, чтобы какой-то щенок с комплексом неполноценности лез к нему со своими больными фантазиями. — Щенок? — зашипел Свисс. — Я тебя сейчас... Он рванулся вперёд, но его тело наткнулось на очередной барьер сжатого воздуха. Эфир даже не пошевелился. — Всё, игра окончена, — тихо произнёс Эфир. — Слушай сюда и запоминай на своей обожжённой роже. Если ты ещё раз подойдёшь к Содо ближе, чем на два шага... Если ты посмотришь на него даже слишком долго... Если ты вообще задумаешься о нём с нездоровым интересом... — Эфир наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Я не буду тебя бить. Я сделаю так, что воздух в твоих лёгких станет тяжелее свинца. Ты будешь ползать по этим коридорам и задыхаться, как рыба на берегу, при одной только мысли о нём. Понял? Свисс молчал. Его глаза были полены ненавистью, но под ней уже читался животный, примитивный страх. Он понял. Понял, что это не угроза. Это — обещание. Эфир выдержал паузу, давая словам впитаться, как яду. Потом отступил на шаг. Давление ослабло. —Теперь катись отсюда. И помни. Я всегда рядом. Я всегда вижу. Свисс, не говоря ни слова, оттолкнулся от стены и, пошатываясь, почти побежал прочь, вглубь сада, стараясь не оборачиваться. Эфир смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Затем он провёл рукой по лицу, будто вложив в этот жест фразу "Ну и сопляк ты, Свисс". Он повернулся и медленно побрёл обратно к церкви. --- В келье Содо время текло, как расплавленная смола. Было темно хотя обычно либо горели свечи или под потолком висел огненный шар как лампочка. Он уже не читал, а просто сидел, уставившись в стену, и слушал тиканье собственного раздражения. Эта идиотская опека... Этот налёт собственничества... Он был не ребёнок, чтобы за него дрались и выясняли отношения. Дверь открылась. Вошёл Эфир. На его лице снова играла обычная, легкомысленная ухмылка. От него не пахло ни потом, ни кровью, ни магией. Только лёгкий запах вечернего воздуха. — Ну что, угрюмый, как успехи? — он бросил на кровать свёрток с чем-то тёплым и пахнущим специями. — Принёс поесть. А то знаю, ты себя забывать будешь. Содо медленно поднял на него взгляд. —Ну и? Где наш общий «друг»? — Кто? А, этот... — Эфир махнул рукой, садясь на подоконник. — Ушёл. Мы поговорили. Думаю, он теперь надолго запомнит, что у некоторых есть личные пространства, в которые лучше не соваться без приглашения. — Я мог сам с ним разобраться, — мрачно буркнул Содо, отодвигая свёрток. — Мне не нужна была твоя... помощь. — Конечно, мог, — легко согласился Эфир. — Я же видел результат. Аккуратная работа. Но видишь ли, в чём дело... — он спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Его ухмылка стала немного мягче. — Иногда мало просто дать сдачи. Иногда нужно, чтобы кто-то со стороны напомнил, что за тобой есть... ну, скажем так, поддержка. Чтобы неповадно было даже думать в твою сторону. Так надёжнее. Он посмотрел на Содо прямо, и в его глазах на мгновение исчезло всё шутовство, осталась лишь какая-то странная, твёрдая серьёзность. —Мне, например, спокойнее, когда я знаю, что всякие мудаки будут десять раз думать, прежде чем тебя тронуть. Очень уж я... — он запнулся, поискал слово, и на его месте suddenly возникла лёгкая, почти неуловимая неловкость. — ...привык к твоему хмурому лицу. И мне не хочется, чтобы кто-то это лицо портил. Кроме меня, конечно. Это моя привилегия. — И кстати, не сиди в темноте как совëнок, — на последок прошелестел Эфир. Он снова заухмылялся, отскочил назад, к двери, словно испугавшись той тени искренности, что прокралась в его слова. —Ладно, короче, ешь свои котлетки, ворчун. И не кисни. Всё под контролем. И он выскочил за дверь, оставив Содо наедине с едой и с внезапной, оглушительной тишиной. Содо так и не тронул свёрток. Он сидел ещё долго, глядя в пустоту. В его груди бушевало странное, противоречивое чувство. Глупая, детская обида от того, что за него решили проблему, смешивалась с тёплым, непривычным чувством... защищённости. И где-то на самом дне, под всеми этими слоями гнева и цинизма, шевельнулось что-то маленькое и глупое, согретое этими словами: «привык к твоему хмурому лицу» и это глупое "совëнок". Он с силой тёр переносицу, пытаясь выдавить из себя эту слабость. Чёрт возьми. Он был Пламенным гулем. Он справлялся сам. Всегда. Но почему-то сейчас это «всегда» казалось таким одиноким и холодным по сравнению с тем тёплым свёртком на кровати и эхом этих неловких, искренних слов.