Неугомонный

Тишина в келье Содо после ухода Эфира была густой и звонкой, наполненной отзвуками его слов. Он так и не притронулся к еде. Вместо этого он подошёл к треснутому зеркалу, висевшему в углу, и долго смотрел на своё отражение. На хмурое лицо, на белые рога, на глаза, в которых при тусклом свете тлели угольки былой ярости. «Привык к твоему хмурому лицу». Он провёл почерневшим пальцем по стеклу, искажающему черты. Что в нём могло кому-то нравиться? Что в нём могло вызывать желание... защищать? Он резко отвернулся, смахнув со стола крошки несуществующей пыли. Эта слабость, эта потребность в чьём-то участии была опаснее любого открытого врага. Она размягчала изнутри, делала уязвимым. А уязвимых здесь ломали. Он знал это лучше кого бы то ни было. Но свёрток на кровати всё ещё источал тёплый, пряный аромат. И воспоминание о том, как Эфир, стараясь казаться небрежным, швырнул его ему, не выходило из головы. --- Свисс, тем временем, не просто зализывал раны. Он вынашивал их, лелеял, как драгоценные камни своей обиды. Физическая боль от ожога уже притупилась, сменившись куда более жгучей болью унижения. Его отшлёпали. Сначала этот выродок-ангел, а потом его клоун-приспешник. С ним обошлись как с назойливым щенком, а не с равным. Он стоял перед зеркалом в своей комнате, касаясь кончиками пальцев красноватого пятна на скуле. Его отражение смотрело на него чёрными, полными яда глазами. Эфир думал, что запугал его? Ошибался. Он лишь указал на истинную цель. Ударить по Содо напрямую было бесполезно — тот был крепким орешком. Но тронуть то, что ему дорого... а точнее, того, кто, казалось, ему дорог... это было куда изящнее. Это било в самую слабость. Уголок его рта медленно пополз вверх, образуя улыбку, лишённую всякой теплоты. Он не будет лезть вперёд. Он будет ждать. И наблюдать. Каждая мелочь, каждое слово, каждый взгляд теперь имели значение. Он искал щель в этой странной, новой броне, что начал выстраивать вокруг себя Пламенный. Искал слабое звено. И он был почти уверен, что уже нашёл его. Имя этому слабому звену было Эфир. --- Дни потянулись своей обычной, немного сюрреалистичной походкой. Церковь жила в странном ритме, заданном Терцо, — между грохотом новых ритуалов и тишиной древних склепов. Содо и Эфир вернулись к своему привычному общению: подколки, совместные трапезы с неизменной бутылкой чего-то крепкого, молчаливое сидение рядом, когда слова были не нужны. Но что-то изменилось. Какой-то невидимый барьер был пройден. Теперь, когда Эфир влетал в келью с какой-нибудь дурацкой шуткой, Содо уже не рычал сразу же, а сначала просто поднимал на него взгляд, и в его глазах мелькала быстрая, почти незаметная искорка — не раздражения, а... узнавания. Признания. А однажды вечером произошло нечто совершенно немыслимое. Они сидели на полу, спиной к стене, передавая бутылку туда-сюда. Эфир что-то бормотал под нос про то, как Рейн устроил ливень прямо в библиотеке, и Содо, вдруг, не выдержав его идиотского повествования, фыркнул. Не просто хмыкнул, а именно фыркнул — коротко, сдержанно, но это был самый настоящий смех. Эфир замолчал на полуслове. Он повернулся к Содо, его глаза стали круглыми, как блюдца. В комнате повисла ошеломлённая тишина. — Ты... — Эфир протёр глаза. — Ты только что... Ты что, ЗАСМЕЯЛСЯ? Содо тут же нахмурился, отводя взгляд. Его тёмные щёки отдалились лёгким румянцем. —Нет. Это ты обалдел уже от своей же брехни. — Нет-нет-нет, я не обалдел! — Эфир вскочил на колени, его лицо расплылось в восторженной, идиотской ухмылке. — Это был смех! Настоящий, живой смех! Отец Люцифер, я сделал это! Я заставил улыбнуться само олицетворение вечной скорби! — Да заткнись ты, — проворчал Содо, но уже без прежней злобы, больше смущённо. Он попытался отпихнуть Эфира, но тот был уже не остановим. — Нет, это исторический момент! Это надо увековечить! — Эфир схватил бутылку и поднял её, как трофей. — За здоровье Содо! Который наконец-то научился улыбаться! Он так хохотал, что чуть не захлебнклся. И глядя на него, на его абсолютно дурашливое, сияющее лицо, Содо не смог сдержать ещё одной ухмылки. Широкой, немного неловкой, но настоящей. Она изменила всё его лицо, сделав его моложе и... человечнее. В этот момент он почувствовал это. Тёплую, тягучую волну, поднимающуюся из глубины живота. Не ярость. Не ненависть. Не боль. Нечто совершенно новое. Нечто лёгкое. И это было так же страшно, как и прекрасно. --- За дверью, в тени холодного каменного коридора, притаился Свисс. Он не смеялся. Он замер, прижав ухо к грубой древесине, и его лицо было искажено гримасой холодной, удовлетворённой ненависти. Он слышал всё. Смех. Радость. Эту душевную близость. Идеальная картина. Теперь он знал наверняка. Его догадка подтвердилась. Чтобы ранить Содо, нужно было не бить его самого. Нужно было разбить это хрупкое, только что зародившееся зеркало, в котором он начал видеть себя не монстром, а кем-то ещё. Он тихо отошёл от двери, его тень скользнула по стене, как пятно яда. План уже вызревал в его голове. Изощрённый. Жестокий. Идеально направленный не в грудь, а в спину. В самое уязвимое место. Игра действительно только начиналась. Но теперь Свисс знал правила. И был готов играть на поражение. Чужое поражение.