Глава 21: Девичье дело

Стычка сделала своё дело. Уже через несколько дней Мадлен чувствовала, что взгляды Мародёров на ней задерживаются всё реже — их интерес к ней угас, исчез так же быстро, как только они решили, что она самая обычная слизеринка. Через неделю, за их привычным столом, она уверяла своих друзей, что всё именно так и было, но, увы, никто не торопился ей верить. Её не прогнали, но теперь Снейп и Лили настороженно прислушивались к каждому шороху, читая, настороженно прислушиваясь к каждому шороху, словно ожидая засады. Через три тревожных часа наступила ночь, но Мародёров нигде не было видно. Лили Эванс была озадачена. — Как ты это сделала? Мадлен едва сдержала улыбку при виде недоуменного выражения на лице Лили. Рядом с ней Снейп делал вид, что равнодушно сворачивает свой пергамент, но Мадлен прекрасно видела — метафорическое ухо выглядывает из-под его тёмных волос, внимательно слушая и предвкушая ответ. Честный ответ был бы: доказав, что их интерес к ней — всего лишь случайность. Но Мадлен почувствовала, что стоит воспользоваться ситуацией, и потому сказала: — Откровенный разговор — это ключ. Лили нахмурилась. — Но я же всё время говорю Джеймсу Поттеру, чтобы он отстал! Крича ему издалека, чтобы он отстал, — вот что она имела в виду. Совсем не то, чего добивалась Мадлен. — А ты пробовала поговорить с Джеймсом Поттером с глазу на глаз? Обсудить с ним, что тебе неприятны его ухаживания. Попробовать, чтобы он понял? — Это только подстегнёт его! — возмутилась Лили. «Нет, не подстегнёт», — подумала Мадлен, чуть склонив голову. Реакция Лили на её совет оказалась неожиданно бурной — в отличие от тихого фырканья мальчика рядом, который, несомненно, уже мысленно отбросил её слова. — Я же доказала, что это работает, — мягко сказала она. — Так что... может, стоит попробовать? Лили Эванс покачала головой, бормоча что-то о том, какой же Джеймс Поттер упрямый. Пока они складывали книги, проницательный взгляд Мадлен внимательно наблюдал за бормочущей девочкой напротив. Щёки Лили порозовели, словно одна только мысль о Джеймсе Поттере вызывала в ней раздражение. Мадлен вспомнила, как та часто жаловалась на Поттера, утверждая, что терпеть его не может и что он ужасен. Этот год был самым тяжёлым — Джеймс Поттер стал приглашать её на свидание каждую неделю, и его нелепые комплименты с бесконечными признаниями в любви уже вошли в привычку. Но глядя на смущённую девочку перед собой... Мадлен медленно моргнула, в голове зародилось новое предположение. — Тебе он... на самом деле нравится? Рука Лили дрогнула, книга едва не упала со стола, но она в последний момент успела её поймать. Она подняла взгляд и уставилась на Мадлен. — Нет! — Она бы никогда, — прошипел Снейп одновременно с ней. Взгляд Мадлен скользнул к мрачно сверкающему мальчику, затем — к покрасневшей девочке, и снова к нему. Слова Снейпа и бурная реакция Лили закружили её мысли в догадках. Несомненно, они были друзьями. А раз они друзья, Лили Эванс, конечно, чувствовала себя обязанной избегать Джеймса Поттера — известного врага Снейпа. «Она бы никогда», — сказал Снейп, и, судя по этому, он ожидал, что Лили тоже будет держаться от Поттера подальше… Но Лили была не просто жертвой вражды между Снейпом и Мародёрами. Нет, она была и одной из её причин. Мадлен была уверена, что одна из причин, по которым Мародёры так ненавидят Снейпа, заключалась в том, что Лили предпочла его общество компании Джеймса Поттера. Если всё продолжится так же — Лили будет оставаться пассивным участником их конфликта, невольно подпитывая вражду, занимая исключительно сторону Снейпа и лишь наполовину избегая Джеймса ради дружбы... Она не знала, когда и как Джеймс Поттер и Лили Эванс будут вместе. Но ей стало интересно... Что если бы Лили не пришлось выбирать? Если бы она подружилась и со Снейпом, и с Мародёрами — сейчас, до того как война обострится... А вдруг это смогло бы удержать Снейпа от того, чтобы стать Пожирателем смерти? Постепенно в ней зародилось новое чувство — тихая решимость. Сомнения, туманившие разум с тех пор, как она решила держаться подальше от Мародёров, начали рассеиваться. Когда они вышли из библиотеки, Мадлен попросила Лили поговорить с ней наедине, под пристальным, подозрительным взглядом Снейпа. Лили лишь усмехнулась и отмахнулась. — Сев, она сказала, что это девчачье дело. Ты правда хочешь это услышать? При словах «девчачье дело» Снейп моментально отступил. Они устроились в одной из ниш коридора, на скамье, почти скрытой от взгляда со стороны пути к парадной лестнице. Сейчас все находились в Большом зале или направлялись туда, так что коридор был совершенно пуст. Никто не мог им помешать. Мадлен встретила взгляд зелёных глаз подруги и сразу перешла к делу. — Только честно. Он тебе нравится? Щёки Лили Эванс вновь порозовели. Сначала Мадлен думала, что это от злости на мальчишку, но теперь уже не была в этом уверена. — Он придурок. С чего бы мне он нравился? Мадлен заметила, что Лили мгновенно вспомнила Джеймса Поттера, едва услышав её неопределённый вопрос. Она улыбнулась с невинностью обычной тринадцатилетней девочки: — Ну, он симпатичный, если честно. — Я не поверхностная! — буркнула Лили, скрестив руки на груди. Защитный жест, возможно? Возможно, она слишком многое додумывала, но шанс всё равно нужно было использовать. Мадлен опустила взгляд. — Я не говорю, что ты такая, — сказала она мягко, с лёгкой нерешительностью, поднимая взгляд. — Просто… мне интересно. Люди обычно расслабляются, когда видят перед собой уязвимого противника. Это было общеизвестно для всех, кто знаком с тонкостями манипуляции, а мать умело обучила её и Барти. Она называла это «искусством тонкого общения», мастерски вплетая в уроки этикета, чтобы не было скучно. Но даже Барти, в свои восемь лет, понял: на самом деле это просто красиво завуалированная манипуляция. Глаза Лили стали мягче, словно слова Мадлен задели её за живое. Мадлен знала: милые щёки — это не только у Барти. Её собственные щеки придавали ей юный вид, и она этим умело пользовалась, когда Лили Эванс кусала губу, а заботливый порыв перевешивал здравый смысл. Перед ней была младшая девочка, просто любопытная, что чувствует третьекурсница к мальчику. Если её догадка окажется верной… — Только никому не говори, — прошептала Лили Эванс. Мадлен подавила улыбку и кивнула. Лили Эванс вздохнула, пальцы играли с краем рукавов, а глаза блуждали куда угодно, лишь бы не смотреть на Мадлен. — Может, я и поверхностная, — начала она с лёгкой нерешительностью. — Мне нравится, что я ему нравлюсь. И он всё время делает комплименты моим волосам. Он часто меня смущает… но я ненавижу свои волосы, а когда он говорит, что они красивые, я их уже не так сильно ненавижу, понимаешь? Глаза Мадлен невольно скользнули по рыжим прядям Лили. Действительно, они могли смотреться не лучшим образом, особенно если выбрать неподходящий наряд. Она опустила взгляд на свои волосы. Свои светлые волосы. — Знаю это чувство, — тихо призналась она, не собираясь, — я тоже ненавидела свои. — Правда? Она кивнула и подняла взгляд на недоумённые глаза подруги. — Я хотела, чтобы волосы были каштановыми. И глаза… я хотела карие. — Карие? — медленно повторила Лили, лицо выражало удивление. Мадлен снова посмотрела на свои волосы. Если бы она не была так погружена в мысли, она бы заметила недоверие Лили. Но Мадлен утонула в воспоминаниях о Гермионе Грейнджер — или о том, что от неё осталось. — Карие. Тёплые карие. Голубые глаза кажутся холодными... Много лет она не любила своё отражение в зеркале. До прошлого года комплименты вызывали у неё лишь горечь. Потому что это не был её образ. Не тот, который она научилась любить после долгих насмешек над волосами, обычной внешностью и передними зубами. Сейчас Мадлен как никогда скучала по облику Гермионы Грейнджер. В последнее время воспоминания о её родителях — родителях Гермионы — всё больше размывались в памяти. Ей отчаянно нужно было хоть какое-то подтверждение того, что она — их дочь. — Они тоже могут быть тёплыми, — тихо произнесла Лили. Мадлен подняла взгляд и увидела, как старшая девочка улыбается ей ободряюще. — Особенно когда ты улыбаешься, — добавила Лили. Невольно на губах Мадлен появилась улыбка. — Спасибо. Сейчас я их уже приняла, но твои слова всё равно много для меня значат. Да, теперь она приняла их. Ведь это были глаза, которые она разделяла с мамой и Барти. Как можно было ненавидеть глаза, оттенок которых напоминал ей о самых близких людях? Лили Эванс улыбнулась её словам, и эта яркая улыбка напомнила Мадлен Гарри в моменты его настоящего счастья. «Думая о Гарри», — невольно отметила она, — «сразу вспоминается и Джеймс Поттер». Она прочистила горло. — Итак… ты не ненавидишь Джеймса Поттера, как часто говоришь? Лили моргнула, вернувшись к их изначальной теме. — Возможно, нет, — осторожно ответила она. — Но не пойми меня неправильно: я всё ещё считаю Джеймса Поттера громким, нелепым, самодовольным и раздражающим. Но иногда он бывает умён, и… в общем-то, он довольно симпатичный, наверное, — сказала она, морщась, словно сама себе противна за эти слова. Её глаза смягчились. — Ему нравятся мои волосы. И, может быть, мне немного приятно такое внимание, хотя я не уверена, что мне он нравится именно так… Понимаешь, о чём я? Мадлен кивнула решительно. Она прекрасно понимала, о чём говорит Лили. Мадлен могла бы списать это на гормоны, но совсем недавно ей снился Оливер Вуд, и воспоминание о том, как он назвал её «блестящей» после того, как она наложила заклятие защиты на очки Гарри во время их матча по квиддичу на третьем курсе, всё ещё оставалось живым. Сон напомнил ей, как комплименты влияли на её подростковое «я» — она решила не записывать остальное в дневник сновидений — и, честно говоря, она не думала, что этот эффект ослабел даже сейчас. Были и другие моменты: например, когда Регулус Блэк назвал её «блестящей» и предложил вместе готовиться к учёбе… — Значит, я плохая? — прервала её Лили, ерзая на скамье. — Я имею в виду… он ужасен с Сев… Ах да… ради этого, собственно, и велся весь разговор. Мадлен непроизвольно выпрямила спину, вкладывая всю искренность в свои слова: — Тебе стоит начать разговаривать с Джеймсом Поттером. Может, если вы станете друзьями, он будет меньше глупить. Кто знает? Возможно, если ты подружишься с ним, он и его друзья перестанут конфликтовать со Снейпом… и Снейп перестанет отвечать тем же… Лили молча смотрела на неё, глаза выражали сомнение. — Подружиться с ним… — наконец повторила она эхом. Мадлен кивнула. — Подружиться с ним. — Но… — старшая девочка нерешительно посмотрела на неё, и Мадлен кивнула, подбадривая. — А что если он перестанет меня любить, если я подружусь с ним? Она моргнула, глядя на неё. Это было… довольно поверхностно. Она покачала головой, отбрасывая мысль. Лили Эванс сейчас нужна была поддержка. — Ты умная и добрая, — сказала Мадлен с лёгкой серьёзностью. — И иногда можешь быть смешной. Лили улыбнулась, плечи её расслабились. — Очень ободряюще, Мэдди. Мадлен улыбнулась в ответ. — Просто поговори с ним. Я уверена, что ты понравишься ему ещё сильнее. — Ладно! Миссия выполнена. Они вместе направились в Большой зал, обе удовлетворённые результатом разговора. — Почему с тобой об этом говорить легче, чем с моими соседками по комнате? — вслух размышляла Лили Эванс, пока шли. Её взгляд пробежался от макушки Мадлен до туфель «Мэри Джейн», затем снова вверх и задержался на её щеках. — Ты как… ребёнок. «Скорее взрослая женщина в костюме ребёнка», — подумала Мадлен. — «Этот «ребёнок» скоро превзойдёт тебя по очарованию». Лили ухмыльнулась: — Вижу, это ребёнок, кусается. — Все дети кусаются, — поправила Мадлен. — Но не у всех есть зубы. — Как можно кусаться без зубов? — с усмешкой спросила Лили, а потом замялась. — Стоп, не отвечай. Я видела в Хогсмиде книгу, называется «Книга о монстрах», и угадай что? Книга кусается — и тебя тоже! Она даже способна прорвать одежду…

***

Каждое утро у Мадлен начиналось по привычному ритуалу: стакан воды, медитация окклюменции, немного йоги и, если оставалось время, лёгкое чтение перед завтраком. Этот распорядок помогал ей чувствовать себя свежей, собранной и полной энергии. Она сомневалась, что четверо тех мальчишек могли похвастаться чем-то подобным. — Прекрасный денёк, — мечтательно протянул Эван Розье за завтраком, сидя с таким видом, будто только что пережил самые приятные минуты своей жизни. Было половина восьмого утра. — И у нас есть вафли! — с восторгом воскликнул её брат справа, накладывая себе целую горку на тарелку. Мадлен нахмурилась, наблюдая за братом. Весёлый аппетит для Барти — не новость, но сейчас она чувствовала: причина его приподнятого настроения куда глубже, чем просто еда. Во-первых, Барти никогда не приходил в Большой зал так рано. Занятия начинались в девять, и обычно он заканчивал есть всего за десять минут до начала, специально откладывая завтрак, чтобы не проголодаться во время уроков. Так что её удивлению не было предела, когда во время утренней прогулки с книгой она увидела брата, бодро шагающего в сторону Большого зала с широкой, довольной улыбкой. И теперь Барти уплетал вафли задолго до того, как бодрые пуффендуйцы даже наполовину заполнили свои места. Была, впрочем, ещё одна странность. Мадлен перевела взгляд на двух мальчиков, сидевших напротив. Как бы близки они ни были, Барти и Эван обычно не приходили завтракать вместе с Регулусом Блэком и Рабастаном Лестрейнджем. За последние годы она успела заметить, что Регулус Блэк — вовсе не жаворонок. Он старался это скрыть, но по утрам становился явно раздражительным: недовольные фырканья, язвительные замечания и мрачные взгляды на любого, кто осмеливался нарушить его покой. Обычно он появлялся в Большом зале позже Барти, хотя завтракал быстрее — видимо, ел немного. Так или иначе, завтрак точно не входил в список любимых моментов дня Регулуса Блэка. Именно поэтому сейчас, когда он ел вафли с лёгкой, почти довольной улыбкой, что-то было явно не так. Она перевела взгляд на брата, на лице отразилось любопытство. Он всё ещё уплетал свою вафлю. — Что-то хорошее случилось? — спросила она. — Возможно, — ответил он, не переставая жевать. Радостную нотку в его голосе было невозможно не заметить. Она пододвинула к нему салфетку, и он взял её, вытирая сироп с левой щеки. — А может, ещё случится, — добавил он с широкой улыбкой. — День только начался. Барти буквально светился от счастья. Это, конечно, радовало Мадлен — но вместе с тем вызывало подозрение. Мадлен отпила воды, не сводя глаз с брата. Она наблюдала за ним долго, неторопливо, пока ела сама. Когда же ничего подозрительного так и не заметила, перевела взгляд на мальчика напротив. Регулус Блэк, как обычно, ел с безупречной грацией, словно с ней родился. Каждое его движение было точным и выверенным — даже работа челюстей, когда он жевал, выглядела аккуратной. Ни одного выбившегося волоска, одежда выглажена до идеала… И всё же — в уголках его губ затаилась едва заметная улыбка. Она продолжила наблюдать за ним, размышляя, что могло стать причиной такого хорошего настроения. Настолько хорошего, что Регулус Блэк улыбался, пока ел вафлю. Может, по дороге им попался редкий ингредиент для зелий? Или редкая книга по зельеварению? А может, дело в Квиддиче? Мальчик прочистил горло, и она встретилась с его солнечно-серыми глазами. Одна идеально очерченная бровь была чуть приподнята — будто в немом вопросе. Она без тени стеснения продолжила смотреть на него. Регулус Блэк посмотрел в ответ. Они оказались в тупике. — Хватит, Мэд, — произнёс кто-то, — ты сейчас его в краску вгонишь. Она моргнула, разрывая взгляд и поворачиваясь направо — не заметив, как у Регулуса раздражённо дёрнулся глаз. Эван, как оказалось, медленно жевал свою вафлю, сидя напротив Барти, и холодно смотрел на Блэка. Барти же одарил её крайне недовольным взглядом. — Я не смутился, — поспешно возразил Блэк с её стороны. Мадлен повернула к нему голову снова, уголки её губ тронула улыбка. Мальчик тут же отвёл взгляд, заметно смутившись. Рабастан Лестрейнд тяжело вздохнул. Она снова повернулась к брату: — Я просто пытаюсь понять, что сделало вас всех такими бодрыми с самого утра. Барти медленно моргнул, на лице — одно лишь невинное выражение. — А что? Разве я не могу быть бодрым по утрам? — Подозрительно, — заметила она. — Расслабься, Мэдди, — протянул Эван с ленивой улыбкой, придвигая к ней тарелку. — Возьми маффин. Она нахмурилась, глядя на маффин, будто тот был частью заговора. — Хочешь тоже? — предложил Эван сидящей рядом Орпингтон. Та коротко качнула головой и тихо ответила: — Нет, спасибо. Любопытство Мадлен оставалось неудовлетворённым. Она собиралась снова допросить брата о том, что так подняло им настроение этим утром, вопрос буквально сидел у неё на языке, когда сова пролетела мимо их стола и уронила письмо — прямо рядом с её тарелкой. Барти оживился, его любопытство вспыхнуло, а Мадлен бросила ему взгляд, будто говоря: ещё не время, прежде чем сосредоточиться на своём письме. Конверт был запечатан тёмно-синим воском — точно таким же, как фирменный цвет семьи Краучей. Несомненно, это был ответ на её последнее письмо. Она тут же открыла его. — Как Элси и Месси? Или это мама? — спросил Барти, пока она читала первый абзац. — Нет, не от них, — слегка отвлечённо ответила она. Она нахмурилась, читая нежелание Барти-старшего помогать ей. Он писал, что это ненужный шаг в такое смутное время. Скучно. Скучно. Скучно. Она была слишком молода, чтобы думать о таких вещах. Скучно. Скучно. Скучно. И, наконец — он согласился инвестировать в её план, при условии, что сможет следить за развитием проекта. На её губах появилась усмешка, сердце колотилось от радости. Возможно, Барти-старший вовсе не так уж плох. — Ты писала отцу? Она обернулась к брату. Глаза Барти прилипли к её конверту, лицо нахмурено. Сердце Мадлен на мгновение замерло. Она же не говорила Барти о том, что переписывается с отцом, правда? На самом деле, Барти даже не видел писем отца раньше, ведь Цито как-то всегда доставлял письма раньше остальных сов… Брат с осторожностью взглянул на неё: — Почему? Она замялась, прежде чем ответить: — Мне нужно кое-что от него. Брови Барти сдвинулись ещё сильнее. — Я расскажу позже, — уверила она его, хотя сама не была полностью уверена в своих словах. Её не удивило, что убедить его не получилось. Тема её переписки с отцом была слишком серьёзной, чтобы делиться ею с Барти. Война, Пожиратели Смерти, Волан-де-Морт и его передвижения… Она надеялась, что Барти сможет остаться в стороне от всего этого. Она много думала об этом. Не было причин вовлекать его: Барти должен был закончить учёбу в июне 1980 года, а она планировала покончить с Волан-де-Мортом до Хэллоуина 1981 года. Ему не нужно было в это вмешиваться. Она не хотела, чтобы он был вовлечён. Она хотела, чтобы он остался свободен от ужасов войны. Она была готова на всё, чтобы сохранить его в безопасности. Оставшаяся часть дня тянулась медленно. Занятия шли как обычно, и уже к обеду она наконец поняла, почему Барти и его друзья выглядели такими довольными с самого утра. Четверо гриффиндорцев отсутствовали за своим столом: ходили слухи, что после хаотичного происшествия на первом уроке заклинаний они весь день проведут в больничном крыле. В конце каждой фразы они начинали чирикать, что поначалу казалось даже забавным — по крайней мере, до тех пор, пока через час у них не начали расти… клювы. В лазарете теперь лежали четыре гигантские канарейки. Говорили, что одна из них даже попыталась улететь — глупый Джеймс Поттер решил взмыть в воздух ровно в тот момент, когда кто-то открыл окно. Ему повезло, что он был достаточно крупным, чтобы застрять в раме — поднялся такой шум, что слухи моментально разлетелись по школе. Мадлен весь обед буравила Регулуса Блэка взглядом — она ведь давала ему то зелье вовсе не для экспериментов! Несомненно, он изменил его так, чтобы оно действовало медленнее и дольше — эффект должен был проходить меньше чем за минуту! И потому, желая избегать брата и показать своё недовольство их выходкой, она решила больше не обращать на них внимания и провела остаток недели в компании Аманда и Бетани. — Да я твоей маме век благодарна буду — это же такая красота! Бетани покачивала головой из стороны в сторону перед зачарованным зеркалом, которое создала Мадлен; её каштановые волосы были закручены в изящный пучок, мягко поблёскивающий в полумраке заброшенного кабинета. Мадлен, вполне довольная результатом, захлопнула «Сборник ведьминых чар» — подарок матери. Она так натренировалась на этих заклинаниях, что теперь без труда могла бы причесать всех девушек своего курса, и у каждой была бы своя собственная причёска. Бетани наконец нашла удачный ракурс и застыла в позе, улыбаясь. Но затем её улыбка померкла, плечи опустились. — Теперь бы ещё куда-нибудь пойти с такой красотой, — вздохнула она. — Вот бы нас хоть кто-нибудь уже пригласил на какую-нибудь вечеринку. Аманда, услышав слово «вечеринка», оторвалась от своей книги и взглянула на Мадлен через зеркало. — Серафина Фосетт говорила, что чистокровных зовут на какую-то свадьбу. — У Нарциссы Блэк, да? — подхватила Бетани, глаза у неё тут же засветились. — Вот бы посмотреть на её платье… Хотя она будет восхитительной в любом. Мадлен изобразила улыбку. Она не собиралась думать о свадьбе. Холодный, отрешённый взгляд Нарциссы Блэк, который она видела ежедневно — в коридорах подземелий, в Большом зале — уже был испытанием. А её сны упрямо возвращали её к тому дню в поместье Мальфоев: в зал с ледяным мрамором, где эхом бился безумный смех… И в лица Мальфоев, застывших в стороне, пока Беллатрикс Лестрейндж вырезала проклятые слова на её руке. Теперь она, конечно, знала, что они, скорее всего, были полностью закрыты окклюменцией. Драко тогда выглядел так, будто вот-вот его вырвет — а Нарцисса словно выключила всё, что могла чувствовать. Но это ничего не меняло. Они позволили этому произойти. Они могли остановить её — или хотя бы отвлечь. Что угодно, лишь бы не позволить пытать её. Они выбрали молчание. Ей пришлось переживать всё в одиночку. Мадлен натянуто повеселела: — Уверена, снимки её платья появятся в «Пророке» — ну или хотя бы в «Ведьминых досугах». — Ты уже выбрала, какое платье наденешь? — спросила Аманда. Мадлен кивнула. — За меня уже всё решили. Бетани оживилась: — Оно красивое? — Думаю, да, — протянула она,— Полагаю, да, — тихо отозвалась она, вспоминая платье, что прислала бабушка Адель. Зелёное, но тёплого оттенка, с примесью льняного… Выглядело скорее как наряд Пуффендуя, нежели Слизерина. Впрочем, вполне в духе рода Фоули. — Пришли нам фотографию, когда наденешь, — почти умоляла Бетани. — Хоть мысленно проживу это через тебя. Она тихо хмыкнула: — Конечно. — Тебя часто приглашают на вечеринки? — спросила Аманда, закрывая книгу. Её волосы были собраны в французскую косу, которую она зачаровала ещё до того, как занялась причёской Бетани, и она поправила конец, чтобы коса лежала на груди. Мадлен покачала головой. — Это будет моё первое светское мероприятие. — Но ты же чистокровная. — Раньше я мало общалась, — пожала плечами она, вызывая у Аманды улыбку с оттенком насмешки. — Даже сейчас ты мало общаешься. Она ответила такой же лёгкой усмешкой. — Виновата, — призналась она. — Кстати, вы слышали о вечеринке профессора Слизнорта? Каждый год он устраивает рождественские приёмы для своих студентов. Когда причёска Бетани была закончена, Мадлен наконец села рядом, а Аманда нахмурилась. — Он приглашает только третьекурсников и старше. Бетани покачала головой, повернувшись к подруге полностью и раскинув руки по столу. — Но это может быть наш единственный шанс, Аманда! Нам нужно срочно подтянуться по зельям. Я слышала, что Лили Эванс пригласили в этом году, значит, быть чистокровной необязательно. В следующем году могут пригласить нас, и тогда мы сможем применить все чары красоты из книги Мэдди… Мадлен дала подругам вести разговор, сама наслаждаясь тихой атмосферой обычного дня. Было приятно играть с волосами и обсуждать вечеринки и платья. Ей казалось, что Гермиона Грейнджер редко позволяла себе такие мысли. Мать любила расчесывать её волосы, поэтому Мадлен находила успокоение в том, чтобы играть с ними, но забыла, почему Гермиона не любила заботиться о своих волосах. Или, может, ей это всё-таки нравилось? Она вспомнила, как счастлива была Гермиона на рождественском балу, когда её волосы были красиво уложены…

***

Брат не дал ей уклоняться от него слишком долго. Вопросы требовали ответов, а у Мадлен как раз появилась неделя, чтобы всё обдумать. Ровно через неделю после письма они поговорили наедине на кухне. — Это из-за ленты? — тихо спросил Барти, когда они уселись. Мадлен не ожидала, что первым он задаст именно этот вопрос. Будь у неё меньше выдержки, Бaрти наверняка заметил бы её замешательство. Брат продолжил: — Ты простила отца из-за ленты? — Дело не в ленте, — осторожно ответила она, ещё больше запутавшись. Как вообще лента имеет к этому отношение? — Тогда почему ты вообще с ним переписываешься? — резко спросил Бaрти, скрестив руки. Его глаза потемнели от обиды. — Я думал, мы его не любим. Он смотрел на неё так, будто она его предала, и, честно говоря… под этим осуждающим взглядом она и сама чувствовала себя виноватой. Мадлен и правда часто вслух признавалась, как сильно не любит их отца, но она и представить не могла, что её брат настолько принял её сторону… Её неприязнь стала «их неприязнью» — по крайней мере, так говорил Бaрти. И теперь он чувствовал, что она… предала его? Из-за письма? Как она могла себя оправдать? Она по-прежнему не любила отца. Барти-старший был пренебрежительным родителем, всегда ставившим работу выше всего. Его взгляды на Тёмную магию утомляли её каждый раз, когда разговор заходил об этом, и за смерть Чарис Крауч она виняла его… хотя больше всего — себя. Из-за него она просидела девять лет взаперти в поместье, узнавая о надвигающейся войне только из «Пророка», а он... Его равнодушие вполне могло стоить ей брата. Прошлая жизнь уже показала ей это. К несчастью, Мадлен нуждалась в его помощи. Ей нужен был доступ к галеонам и к Министерским каналам, чтобы распространить своё решение. Чтобы предотвратить смерть. Но Барти не смог бы понять её, не зная всей серьёзности происходящего. Она внимательно посмотрела на брата. В его глазах всё ещё таилась обида, но под ней — надежда, слабая, отчаянная. Она заранее придумала оправдание: собиралась сказать, что говорила с отцом о его скором дне рождения. Но сейчас, вспоминая, как сама взращивала в нём нелюбовь к отцу, она поняла, какая это была бы глупость. Мадлен Крауч вполне способна подарить брату счастливый день рождения и без отца. Она вздохнула, принимая решение. Ничего страшного, если она скажет ему хоть что-то. — Речь о пропавших, — призналась она с оттенком усталости. Барти нахмурился, на смену прежней обиде пришло непонимание. — О пропавших? А что с ними? Вот и всё. — Я помогаю ему. Тишина, что последовала, была оглушительной. Барти смотрел на неё с недоверием, не в силах поверить словам, которые она только что произнесла. В его защиту, это действительно звучало нелепо. Бартемиус Крауч-старший никогда не позволял своей семье знать что-то важное, предпочитая держать их в неведении. На мать это, возможно, и действовало — она и правда была тревожной натурой, её здоровье ухудшалось от одного только волнения, — но Барти и Мадлен лишь росли в раздражении от его чрезмерной опеки. И теперь, услышав, что она помогает этому человеку в столь важном деле… — И он позволяет тебе помогать ему? — наконец спросил Барти, всё ещё потрясённый. — Ему? Она поморщилась. — Ну… моя помощь не прямая, так что… Барти смотрел на неё, и его взгляд был настолько пронзительным, что она едва удержалась от нервного подёргивания. В его голове явно происходило сразу множество процессов — это было видно по лицу — и Мадлен очень хотелось, чтобы он просто озвучил свои мысли, чтобы она могла их понять. Насколько она знала, её брат особо не следил за новостями и раньше не проявлял интереса к делам пропавших. Он даже не знал о Волан-де-Морте — отец тщательно пресекал любые разговоры о пропавших и движениях тёмных семей, если они могли привести к чему-то… содержательному. Поэтому она никак не могла понять, что же заставило его так серьёзно воспринять её слова. В конце концов Барти произнёс всего несколько слов: — Позволь мне участвовать. Я хочу помочь. Она тяжело вздохнула, устав от его настойчивости. — Ох, Барти. Я хочу, чтобы ты сначала сосредоточился на учёбе. — Я уже прошёл материал второго курса, — упрямо возразил он, скрестив руки на груди. — Я могу помочь. Она лишь пристально посмотрела на него, надеясь, что он сам поймёт всю абсурдность собственных слов. Он покраснел. — Ладно, может, я и не смогу. Но я хочу быть в деле. Мадлен мягко улыбнулась, хотя в её глазах читалось извинение: — Может, как-нибудь в другой раз? И под этим «другим разом» она, конечно, подразумевала «никогда». Её брат мрачно нахмурился.