Между явью и сном. Часть 1

Мир вокруг кажется удивительно прозрачным — будто солнечный свет льётся щедро, присутствует во всём сразу, тонко и равномерно, растекается по стенам, ложится на пол мягкими золотистыми пластами. Ты в спальне, лежишь в кровати, наслаждаясь утренней негой. Окидываешь комнату ленивым взглядом. На диванчике у стены напротив аккуратно сложены подушки — одна с нежным сиреневым оттенком, другая с тёплым золотистым узором. На прикроватном столике слева лежит книга, раскрытая на середине, будто кто-то оставил её только что. Лёгкий взгляд падает на окно: сегодня редкий солнечный день — лучи играют на стекле, рисуя на полу причудливые узоры, а за окном виднеется сад с пышными зелёными кронами деревьев. На полках стоят аккуратно расставленные фигурки — среди них золотой лев из Тревизо, имперская шкатулка для драгоценностей из Доктауна — каждая как небольшое воспоминание. Здесь всё дышит тобой, всё звучит как отголосок твоих собственных мыслей. Но вместе с тем в груди пульсирует тихое, едва ощутимое беспокойство: разум не успевает за сердцем, и внезапно возникает тонкая, хрупкая трещина сомнения. Всё вокруг кажется одновременно твоим и чужим: ты знаешь это место лучше, чем могла бы знать любой дом, и в то же время не признаёшь ни единой вещи, ни одного предмета. Но тут же чувство принадлежности снова бьёт в виски: гладкие мраморные стены узнают тебя, дышат тобой. Ты одновременно как будто не видела этого раньше и при этом знаешь, что это твоё — чересчур знакомое в своей незнакомости. Взгляд медленно собирает детали в цельную картину, и сердце отзывается лёгким толчком. Неварра. Именно оттуда эти богатые драпировки с золотым шитьём; тяжёлые, но изящные светильники; картины — прекрасные, сдержанно-торжественные. Спальня напоминает изысканные апартаменты, куда тебе удавалось проникнуть в тот короткий странный период твоей жизни, когда ты временно ушла из Некрополя, когда тебе удалось пожить совсем другой жизнью — слишком пышной, слишком яркой, слишком чужой. Там, где ковры мягче, чем воздух, а стены пышут богатством. Ты усмехнулась, вспомнив те дни, когда забиралась в роскошные дома Неварры просто ради любопытства. Не украсть, а посмотреть: как расставлены вещи, какие запахи висят в воздухе, как свет играет на позолоте. В некоторых домах тебе удавалось провести несколько дней, и ты буквально впитывала в себя все мелочи, которые делают жизнь богатой и живой — это было маленьким секретом, который принадлежал только тебе, какое-то время. Но это другое: не чужое, не арендованное, не временное. Это твой дом. Это ощущается так же безусловно и неоспоримо, как то, что ты дышишь. Ты почти чувствуешь пальцами, как сама расставляла эти вещи, как выбирала цветовую гамму, но в то же время — отчётливо знаешь, что никогда этого не делала. В груди замерло ощущение нереальности происходящего. Ты пробуешь уловить хоть одну деталь, зацепку из прошлого, но всё кажется переложенной копией чего-то, что ты никогда не держала в руках. Странное чувство: будто реальность нарочно выскальзывает из-под пальцев. Ты села в постели, едва придерживая простыню, небрежно обёрнутую вокруг тела. Ткань мягко соскользнула вниз, и ты интуитивно подтянула её повыше, перехватив на груди. Тело двигалось свободно, будто всё происходило много раз прежде: сесть, поправить простынь, спустить ноги с кровати. Ступни коснулись пола — он оказался тёплым, каменным, с гладкой, приятно шероховатой поверхностью. Ты пошла вперёд босиком, не спеша, и каждый шаг отдавался в тебе двойным чувством: уверенности, что ты всегда ходила по этому полу, и острого недоумения — когда? Пространство будто слегка подрагивало, и это казалось подтверждением того, что реальность зыбкая, ненадёжная. Запах. Ты ловишь ароматы — сначала мягкие, едва различимые, затем ощутимые, полные. Ты почувствовала травяной настой, как будто только что налитый в чашку: мелисса, сладковатая, с лёгким лимонным оттенком. Рядом с этим — запах, который невозможно назвать: ощущение тепла, уюта и чего-то вечного — так пахнет там, где кто-то заботится о тебе, где есть утро, которое кто-то уже встретил. Звук. Лёгкий шелест. Кто-то разворачивает свиток, проводит пальцами по пергаменту. И ты вдруг улыбаешься — слишком легко, слишком естественно. Конечно, он уже сидит там в столовой и читает письма за завтраком — как всегда — пока дом просыпается вокруг него. Всё было так нормально, что ты позволила себе эту мысль без колебаний. А потом — как удар в висок — мысль: кто ОН? Улыбка застывает на губах, дыхание сбивается. Внутри всё опрокидывается: в груди открывается пустота, в голове клубится паника. Кто? Почему ты так уверена? Какое ОН? Откуда в тебе это знание, это спокойное принятие, будто это нормально, будто кто-то должен быть там, за столом, в этом доме, с этим утренним светом? Ты почти останавливаешься, держась за простыню, как за единственную защиту, и в тишине слышишь собственное сердце. Оно бьётся слишком громко. Слишком быстро. Как будто уже знает ответ, который разум отказывается принимать. Мысль рвётся наружу так резко, что ты почти спотыкаешься. Ты чувствуешь, как в груди разрастается неуютный холод, как разум цепляется за пустоту. Никого не должно быть. Ты жила одна. Или нет? Ты не можешь вспомнить. И это не забвение — это пропасть, откуда тянет страхом. Ты тихо идёшь дальше, и каждый вдох становится короче. Радость — и страх. Уверенность — и провал. Всё перемешивается так, что ты не знаешь, чего больше в тебе: улыбки или паники.

***

Столовая щедро украшена цветочными горшками. Они повсюду: на широких подоконниках, в керамических чашах, на полках и каменных подставках. Фиалки, простые и трогательные, с бархатными лепестками, стебли душицы, источающие тонкий аромат, мята, свежая и прохладная, — и среди них растение с серебристыми листьями, искрящееся, переливчатое, чуть мерцающее, словно дышащее. Оно пахнет… не травой, не землёй, а чем-то иным: магией, старой и знакомой, почти успокаивающей, почти тревожащей. Он сидит за столом. Никакого сомнения в этом образе: он просто есть, как будто всегда был, как будто само существование этой комнаты подразумевало его присутствие. Мягкий свет льётся из окна и падает на почтовые свитки — их края чуть свернуты, они совсем свежие и ещё не успели выпрямиться. Рядом — чернильница, перо, и чашка, из которой вьётся тонкая струйка пара. Запах сразу узнаётся — он обволакивает, тянется к тебе так же, как шорох страниц. Он в рубашке, несколько пуговиц у горла расстёгнуты, и из этой небрежности рождается странное ощущение близости, интимности. Он читает, склонившись над строками, и на лбу его лёгкая складка: привычная, когда он сосредоточен. Этот вид — не торжественный, не чуждый, а домашний, слишком домашний, и в этом кроется тревога: с какой стати? Ты останавливаешься в дверном проходе. На миг даже не дышишь. Слова удивления вырываются сами, без твоей воли: — Эммрик? Он поднимает глаза. Улыбка возникает мягко, как рассвет. Он смотрит на тебя — и в этом взгляде нет ни удивления, ни вопросов, только тёплая, тихая нежность. — Доброе утро, душа моя. Вы хорошо спали сегодня? Эти слова разливаются по тебе как вино, согревают до самых кончиков пальцев, и вместе с тем что-то внутри сжимается, протестует. Ты не понимаешь, что происходит. Не понимаешь, почему его голос звучит так, словно он всегда был здесь, рядом с тобой, в этом доме, в этой тишине. Почему он говорит так, как будто это — норма, обыденность, привычка. В груди нарастает судорожное отрицание: не должно быть так, не может быть. Но параллельно, где-то глубже, тихий внутренний шёпот твердит обратное: именно так и должно быть. Он дома. Всё правильно. И от этого двойного ощущения кружится голова: мир то ли рушится, то ли складывается воедино. Ты задыхаешься вопросами. Почему Эммрик здесь? Почему он в твоём доме? Почему он ведёт себя так, словно всегда жил с тобой? Почему это ощущается естественным? Почему это кажется верным? Ты не находишь ответов. Твоё тело двигается само. Ноги делают шаг, ещё один, и ещё. Тепло каменного пола пульсирует под стопами, и расстояние сокращается. Ты не думаешь, ты даже не решаешь — всё просто происходит. Простыня мягко обнимает твоё тело, ты уже рядом с Эммриком, касаешься его бедром, и как будто нет иного варианта, кроме как устроиться у него на коленях, словно так должно быть. Он обнимает тебя сразу, без колебаний, и это естественнее любого движения. Руки его удивительно горячие, слишком горячие, даже через ткань простыни ты чувствуешь пульс тепла, будто в ладонях его живёт огонь. Почему у него такие горячие руки? Он держит тебя крепко и бережно одновременно, и у тебя нет ни сил, ни желания вырываться. Это твоё место. Каждая клетка тела знает это. И всё же разум кричит. Паника режет изнутри: не может быть, не должно, это неправильно. Ты бормочешь: — Я ничего не понимаю. Он будто и не слышит этих слов, будто голос твой растворяется в мягком свете столовой, не достигая его. Он просто продолжает — спокойно, как если бы этот разговор был лишь частью повседневности, которую вы давно разделяете. — Беллара прислала нам письмо, — произносит он негромко, взгляд скользит по твоему лицу. — Она всё же решилась на вступление в официальный магический орден. Фраза звучит в пространстве легко, словно что-то само собой разумеющееся. Она должна бы вызвать у тебя вопросы — когда, как, почему, о чём речь? Но разум твой словно вязнет, не находит места для сомнений. Вместо этого губы сами произносят: — Это чудесная новость. И ты наклоняешься — не думая, не решая, а просто следуя тому, что кажется единственным возможным. Губы касаются его кожи — там, где линия шеи переходит в плечо, чуть выше ключицы. Мгновение — и дыхание его становится ощутимее, а ты сама застываешь, ошеломлённая: что ты делаешь?! Зачем? Ты ведь не собиралась! И всё же сделала. Внутри поднимается странный холодок, почти дурнота: тебе не по себе, всё слишком неправильно. Ты не понимаешь, что происходит, не понимаешь, откуда эта близость, откуда это ощущение интимности. Но тело твоё предаёт панику, оно знает иное: ему хорошо. Ему так спокойно, будто всё, что сейчас происходит — абсолютно правильно. Эммрик держит тебя — его ладони рассеянно скользят по твоим бёдрам и спине в простыне, не прижимая, а просто касаясь, поглаживая, будто отмечая: ты здесь, ты рядом, и этого достаточно. Его глаза — прямо в твои, без колебаний, без чуждости. Пространство между вами сокращается — медленно, неотвратимо. Он склоняется ближе, дыхание его касается твоей кожи, и ожидание становится осязаемым: в нём вся тишина комнаты, вся её плотность, вся напряжённость. Мир вокруг будто замирает. Нет ни шелеста свитков, ни запахов трав, только вы двое. И ты знаешь — сейчас, в следующее мгновение, случится то, что уже свершилось в самом воздухе. Поцелуй витает между вами, уже дышит, уже существует, хотя губы ещё не соприкоснулись. СТУК. Резкий, чужой звук, гулкий, как удар в сердце. Мир рвётся, как ткань, свет вздрагивает, запахи обрываются… (Продолжение следует)