Между неловкостью и принятием

Ты бесстыдно плавилась под умелыми руками Эммрика Волькарина, который не менее бесстыдно наслаждался твоим смятением и удовольствием. Всё произошло так быстро, что у тебя не было шанса ни отстраниться, ни запротестовать — едва дверь лаборатории закрылась за твоей спиной, как мужчина оказался слишком близко. Его ладонь на твоей талии — не требовательная, не торопливая. Уверенная. Как будто ты всегда должна была оказаться именно здесь — между дверью и его телом. Другая ладонь скользнула по линии твоего бедра вверх — неспеша, педантично исследуя твои изгибы и формы. Дыхание предало тебя прежде, чем ты успела это осознать. Эммрик склонился к твоей шее. Поцелуй — не властный, не дерзкий. Почти вопросительный. Тёплый. Его ладонь накрыла твою грудь, уверенно обводя округлость, чуть сжимая и тут же возвращаясь по телу вниз — завязки на поясе брюк поддались ему слишком легко. Красивые длинные пальцы профессора скользнули под ткань твоего белья. Мир сузился до невыносимо хрупкого момента, когда граница между «можно» и «нельзя» растворилась, как туман. — Эммрик, что вы делаете… — слова сорвались с губ почти шёпотом, дрожащие, и тут же перешли в тихий, вырвавшийся помимо воли вздох. — Ох… сделайте так ещё раз… Ты задыхалась, не понимая, от чего сильнее кружится голова — от того, что он прижимал тебя к себе, или от того, что его пальцы творили с тобой. Его губы нашли твои, и мир окончательно перестал существовать. Поцелуй был глубоким, требовательным, с той отточенной уверенностью, что умеет свести с ума. Пальцы под твоим бельём двигались медленно, дразняще, будто он изучал каждую твою реакцию, запоминал, как ты выгибаешься навстречу, как теряешь дыхание, как твои ладони вцепляются в его плечи. Мужчина чуть отстранился, давая тебе глоток воздуха. — Эммрик, вы… понимаете, что… — слова застряли в горле, растворяясь в жарком дыхании, — что так нельзя?… — Нельзя? — его голос был тихим, с хрипотцой, и в этом «нельзя» слышалось больше вызова, чем вопроса. — Тогда скажите, чтобы я остановился, душа моя. Его дыхание у твоей кожи — горячее. Неровное. — Не смейте… Казалось, что комната вокруг растворилась. Остались только руки, губы, близость, которая пульсировала в воздухе между вами. Сознание начало уплывать. Пространство растягивалось, истончалось, расползалось, как акварель по влажной бумаге, словно кто-то намеренно стирал границы между телом и воздухом, между прикосновением и памятью. Тепло оставалось, но уже не имело веса, не имело формы, превращаясь в ощущение, которому нельзя было доверять. Ты встревоженно зашипела. Звук вырвался сам собой — короткий, нервный. Мир дрогнул. — Рук? — голос Эммрика прозвучал удивительно искажённо, словно через плотную завесу. — Что случилось? Ты снова зашипела. Уже тише. Протяжнее. И начала растворяться в воздухе. Сознание дёрнулось, словно его внезапно потянули назад. Эммрик резко вдохнул и распахнул глаза, ощущая, как тепло исчезает, а реальность возвращается слишком быстро, оставляя после себя странную пустоту в руках.

***

Рядом с кроватью стоял Манфред. Он замер у самого края, чуть наклонившись вперёд, словно пытался рассмотреть мужчину внимательнее. Его челюсть была приоткрыта, из неё вырывалось обеспокоенное, прерывистое шипение — тревожное, почти укоризненное. Скелет явно счёл происходящее с профессором ненормальным. Эммрик медленно сел, осторожно прикрывая одеялом явно заметную физиологическую реакцию на сон, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, а крепкое натренированное годами тело неохотно возвращается в привычные границы. — Всё в порядке, — произнёс он негромко, голос звучал более хрипло, чем обычно. — Тише, Манфред. Скелет ответил новым шипением — уже другим, менее резким, но всё ещё настороженным. Он, очевидно, не был убеждён. Эммрик провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сна, и только сейчас заметил, как напряжены его пальцы. Видимо, во сне он позволил себе слишком многое — достаточно, чтобы даже Манфред забеспокоился. — Я жив, — добавил он чуть иронично. — И в полном порядке. Ложь. — Это был всего лишь… не совсем приличный сон. Не стоит волноваться. Манфред издал короткое, сомневающееся «ш-ш-ш», и отступил на шаг. Эммрик поднялся и привычно сделал несколько неторопливых упражнений — потянул плечи, развернул шею, вытянул руки. Эти движения всегда возвращали ему ясность, дисциплинировали тело и мысли. Сон. Явный, живой, горячий. После него внутри укрепилось то самое ощущение, когда быть осторожным — поздно и отступать уже не хочется. Постель мужчина сложил с той же педантичной аккуратностью, что и всегда. Лёгким, отработанным движением поднял откидную кровать в нишу стены — механизм тихо щёлкнул, и на её месте оказалась книжная полка. Прошлая ночь. Тяжесть твоей головы у его плеча. Пряди волос, щекочущие кожу. Тот единственный, запретный миг, который он не имел права проживать дольше секунды — и который отпечатался в памяти слишком отчётливо. Что теперь? Манфред принёс одежду. Эммрик оделся и спустился вниз, подошёл к двери. Несколько секунд просто стоял, глядя на дерево перед собой, словно в нём можно было найти подсказку. Скелет тихо зашипел ему в спину — уже не тревожно, а почти сочувственно. — Да, — выдохнул Эммрик. — Я знаю. Он всё ещё не был уверен в том, как теперь следовало вести себя с тобой, но оставаться в комнате дальше было невозможно. Собравшись с духом, он всё-таки шагнул наружу, неся с собой ощущение, что прошедшая ночь изменила в его жизни куда больше, чем казалось на первый взгляд.

***

Несколькими часами ранее.

Ты с удовольствием потянулась, позволяя телу медленно выйти из сна, и только потом открыла глаза. Потолок знакомый, воздух пахнет тишиной. Ты в своих покоях. Сознание догнало реальность не сразу, лениво перебирая воспоминания. Вчерашние события возвращались обрывками: библиотека, приглушённый свет; голос Эммрика — ровный, спокойный, почти убаюкивающий, удивительно живой для того, кто привык скрывать эмоции за дисциплиной слов; строки книги, которые постепенно расплываются, как чернила в воде; и ощущение полной безопасности — редкое, почти невозможное, такое, при котором тело сдаётся без боя, а сон накрывает внезапно, без предупреждения и разрешения. А дальше — пустота. Ни пути. Ни шагов. Ни звука двери. Ни твоего уютного зелёного дивана. Эммрик принёс тебя сюда? Мысль всплывает мягко, почти осторожно. И ты неожиданно улыбаешься. Первая реакция — благодарность. Тёплая, искренняя. Мысль о том, что тебя не оставили в библиотеке, что кто-то позаботился, не позволил тебе проснуться со сведённой шеей, с затёкшей рукой, с неприятным ощущением неловкости, вдруг трогает сильнее, чем следовало бы. В груди возникает тихое, почти детское «спасибо». Полсекунды — и следом включается та часть мозга, что отвечает за возмущение и сохранение достоинства. Ты резко садишься, хмурясь, будто ловишь себя на недопустимой слабости. Серьёзно? Он что, решил, что ты не в состоянии открыть глаза и самостоятельно дойти до своей комнаты? Что тебе непременно нужен сопровождающий, а лучше — носильщик? Возмущение вспыхивает быстро и ярко, даря иллюзию контроля, спасая от неловкости. Но раздражение растворяется почти мгновенно, стоит появиться следующей мысли. Осторожной. Крайне неудобной. А если ты спала так крепко, что тебя невозможно было разбудить? Ты замираешь. А если ты разговаривала во сне? Или, что ещё хуже… храпела? Ты закрываешь лицо ладонями, прижимая их к щекам, будто это может стереть саму возможность подобного казуса. — Создатель, какой стыд… — выдыхаешь ты в пустоту комнаты, и та, разумеется, никак не реагирует. Ни осуждения, ни сочувствия. Абсолютное равнодушие — худший судья. Воображение услужливо подсовывает самые нелепые варианты: твоё бессвязное бормотание, неприличные звуки, хрипы в носоглотке. Ты мысленно морщишься. Отлично. Просто великолепно. Вот он — образ, достойный лидера! Мысли скачут, не желая выстраиваться в ровный ряд. Благодарность цепляется за раздражение, смущение подтачивает остатки уверенности, а где-то между ними ты ловишь себя на том, что человек, возможно, просто сделал то, что счёл правильным. Без подтекста. Без скрытых намерений. Без желания унизить или поставить тебя в неловкое положение — и это путает сильнее всего, потому что с простой заботой спорить сложнее, чем с, например, высокомерием. Ты не знаешь, как к этому относиться. Не знаешь, какую эмоцию выбрать главной. Внутри тебя — странная буря: голая кожа под одеялом, образ Эммрика, и осознание того, что ты сама не понимаешь, почему всё это внезапно стало таким важным. Потому, что ты показала свою уязвимость? Слабость? Позволила принять решение за тебя? Ты глубоко вдыхаешь. Потом ещё раз. Так. Хватит. Утро не время для самокопания. Резко выдыхаешь и фыркаешь под себе нос. В конце концов, ты взрослая женщина! Имеешь полное право храпеть, разговаривать во сне и даже пускать слюни на подушку. Это не делает тебя плохим человеком или ужасным лидером. Если ответы понадобятся — позже ты их получишь. Спокойно. По-взрослому. Без внутренней паники и театральных вздохов. Ну… По возможности. А сейчас у тебя есть другие, более важные дела.

***

Ты возвращаешься с задания уставшая, пыльная и слегка раздражённая — идеальное состояние, чтобы ничего лишнего не чувствовать и уж точно ни о чём не думать. Настроение мечется между «дайте воды» и «не разговаривайте со мной больше никогда». Ты направляешься к столовой. Внутренний двор на первый взгляд пуст. Идеально. — ...Вы буквально сотворили чудеса с этими растениями, Хардинг. Голос ты узнаёшь раньше, чем видишь его владельца. Ровный. Спокойный. До неприличия знакомый. Эммрик. Он идёт со стороны оранжереи, сосредоточенный, собранный, с традиционным видом человека, у которого всё под контролем. Рядом Хардинг, что-то ему отвечает, жестикулируя. Они почти доходят до центра площадки. Ровно туда же доходишь и ты — вы сталкиваетесь буквально нос к носу и на долю секунды останавливаетесь слишком резко, как люди, которые не ожидали встретить друг друга в этой точке пространства. Мужчина как-то странно смотрит на тебя, и ты успеваешь заметить, как он едва заметно краснеет, словно пойманный на мысли, которую даже не собирался думать. — …О, — говорит Эммрик. И всё. Ни «Рук». Ни «рад вас видеть». Ни даже дежурное «вы живы». Просто «о». Ты открываешь рот. Закрываешь. Потом снова открываешь, потому что молчание уже становится подозрительным. — Эммрик, — говоришь ты слишком чётко, будто это какой-то тайный пароль, а не имя. Хардинг переводит взгляд с него на тебя и обратно, прищуривается. — Я что-то пропустила? — спрашивает она с той самой интонацией, за которой следует очень много вопросов. — Нет, — слишком быстро отвечает Эммрик. — Да, — одновременно с ним говоришь ты. Вы смотрите друг на друга. Пауза. — В смысле… — начинаешь ты и тут же сбиваешься. — Не да. Я имела в виду… нет, но… не совсем. Прекрасно. Блестяще. Словесный шедевр. Эммрик откашливается. Это выглядит так, будто он пытается перезагрузить себя. — Я… — говорит он, — я рад, что вы вернулись. Задание прошло успешно? — Да, — отвечаешь ты. — Я жива. В сознании. Полностью. Крайне бодрствую. Ты не знаешь, зачем добавляешь последнее. Ты ненавидишь себя за это уже в процессе. Хардинг поднимает бровь. — Удивительное уточнение, — замечает она. — Обычно так не говорят. Тишина становится звенящей. Эммрик смотрит куда угодно, кроме тебя. Ты смотришь куда угодно, кроме него. Внутренний двор внезапно становится слишком маленьким для вас троих. — Я заходил к Хардинг, — говорит он наконец. — По делу. — Конечно, — киваешь ты. — По делам ходят. Это нормально. Люди часто куда-то идут. Остановись. Немедленно остановись. — Ты уверена, что тебе не нужно отдохнуть? — осторожно спрашивает Хардинг. Слишком осторожно. — Абсолютно, — отвечаешь ты. — Я прекрасно спала. Очень… глубоко. В своей комнате. Пристально смотришь на Эммрика. Он очевидно берёт себя в руки и расправляет плечи. — Я… — начинает он и замолкает. — Рад это слышать. Хардинг переводит взгляд с него на тебя и медленно улыбается. — Так, — говорит она. — Либо вы оба пережили что-то крайне странное, либо я сейчас мешаю. — Нет! — в один голос говорите вы. Снова пауза. — Ладно, — протягивает Хардинг. — Я пойду. А вы… — Она делает неопределённый жест рукой. — Не знаю. Подышите. Или поговорите. Или хотя бы просто перестаньте выглядеть так, будто собираетесь извиняться друг перед другом за одно только существование. Ты остаёшься с Эммриком наедине. Молчание между вами теперь тяжёлое, плотное, неловкое до скрипа. — Я ведь не храплю? — внезапно произносишь ты. Эммрик моргает. Он явно не был готов к этому вопросу. — Я ничего такого не говорил. — Просто… — ты вздыхаешь. — Уточняю на всякий случай. Он смотрит на тебя несколько секунд, а затем улыбается. Сдержанно. Почти виновато. — Если вам станет легче, Рук, — говорит он тихо, — пока я нёс вас в комнату, вы вели себя абсолютно… мирно. — Это самое сомнительное утешение, которое я слышала. Спасибо вам, Эммрик. За заботу. И мне жаль, что я уснула, клянусь, это не потому, что вы скучны, — выпаливаешь ты быстрее, чем успеваешь подумать, и тут же понимаешь, что стало только хуже. — То есть… Создатель. Я хотела сказать — не потому, что вы настолько успокаивающе действуете. Хотя, возможно, именно поэтому. Ты замолкаешь, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. Лицо держишь из последних сил — спина прямая, подбородок чуть приподнят, будто это всё было продуманной речью, а не словесным падением с лестницы без перил. Эммрик смотрит на тебя внимательно, молча, без тени насмешки. Скорее с тем редким выражением мягкого понимания, которое делает неловкость не острой, а… терпимой. — Просто… была ночь. И усталость. — Я так и понял, — отвечает он спокойно с лёгкой улыбкой. — И, поверьте, ничуть не принял это на свой счёт. Ты на секунду переводишь дыхание, а потом говоришь уже тише, аккуратнее. — Если позволите, пусть этот инцидент останется исключительно между нами. Без комментариев, без уточнений, без… развития темы. Для моего душевного равновесия. Я бы не хотела, чтобы поползли ненужные слухи. Слова звучат вежливо, почти официально, но в них слишком много искренности, чтобы принять их за формальность. Ты смотришь прямо на него, не вызывающе — скорее с осторожной надеждой. Эммрик не отвечает сразу. Лишь слегка склоняет голову, как делает всегда, когда принимает решение, которое не требует обсуждения. — Разумеется, Рук, — говорит он мягко. — Я никому не скажу, можете не сомневаться. Он произносит это легко, даже с оттенком великодушия, словно речь идёт о чём-то совершенно обыденном. И мысленно выдыхает — с тем особым облегчением, которое испытывают малодушные люди, когда понимают: да, его маленький, неловкий, слишком личный секрет так и останется на своём месте. Запертым. Безопасным. И ему не придётся оправдываться или испытывать неловкость при каждой встрече. Ты благодарно киваешь — будто этим жестом ставишь точку. Напряжение оседает, распадается на что-то неопасное, почти смешное. И правда, чего ты так переполошилась? Это ведь Эммрик. Он просто донёс тебя до комнаты. Забота, не больше. Милосердие — и ничего сверх того. Вот и всё, ты готова идти дальше. Теперь снова всё будет как раньше. Правда?