Между флиртом и игрой. Часть 1

Если бы тебя спросили, с кем тебе больше всего нравится ходить на задания, ты бы не задумываясь назвала два имени — Эммрик и Луканис. Иногда казалось, что только с ними двумя ты движешься в правильном ритме. Стоило сделать шаг — и рядом тут же ощущался их отголосок, продолжение твоего движения, будь то удар или прикрытие. В этом не было ни напряжения, ни усилия — словно вы знали друг друга гораздо дольше, чем позволяли обстоятельства, время и здравый смысл. Несомненно, остальные тоже были тебе дороги. Ты обожала Тааш — за её силу, решимость и прямолинейность, которой хватило бы на троих. Рядом с ней бой всегда становился громче, ярче, резче. Она шла напролом, не оглядываясь, и тебе приходилось не столько драться рядом с ней, сколько держать её траекторию в рамках общего плана. Её пыл был великолепен, но порой утомителен, а её непримиримость с некромантией — с тем, что для тебя и для Эммрика было естественным продолжением самих себя — неизбежно оставляла внутри лёгкий, неприятный осадок. Ты любила Тааш, но понимала: сражения в её компании требуют слишком много энергии. Нэв и Луканис. Их романтика была только их личным пространством, тёплым, красивым, вдохновляющим, напоминающим о том, как редки сейчас настоящие отношения. Когда вы путешествовали вместе, всегда появлялось ощущение, что ты словно стоишь в стороне — третья лишняя, наблюдающая за их миром, в который тебе не дано войти, как бы близко ты ни была к ним обоим. Беллара... Её энтузиазм был слишком ярким для походных будней, а её место, казалось, всегда будет в сердце знаний, а не на поле боя. Хардинг училась принимать свою новую силу, и тебе казалось важным сейчас не отрывать её от этого пути. А Даврин всегда смотрел на тебя тем самым взглядом — слишком открытым, слишком преданным, в котором ты читала больше, чем готова была дарить взамен. Он был дорог тебе как друг и спутник, и именно поэтому ты не хотела давать ему лишних поводов для надежды на взаимность. И вот так, почти незаметно, круг замыкался обратно к Эммрику и Луканису. С ними рядом тебе не нужно было отвлекаться на лишнее — только быть частью команды, частью общего ритма. За время, проведённое вместе, вы стали чем-то большим, чем просто союзниками. Каждый раз, выходя с ними на задание, ты ловила себя на редком, почти неприличном чувстве спокойствия. Какими бы тёмными и опасными ни были события — с ними тебе нечего было бояться. Но, к твоему собственному удивлению, последние вылазки проходили без профессора. Неловкость после последних событий испарилась между вами довольно быстро — по крайней мере, внешне. Вы больше не краснели, не запинались, не избегали взглядов, не ловили друг друга на паузах, которые невозможно объяснить логикой. Всё снова стало ровным, почти привычным. Только внутри осталось еле заметное ощущение некой недосказанности — как будто между вами завис вопрос, который никто не решался задать, и теперь он медленно раскачивался в воздухе, цепляясь за каждую встречу. Всё, казалось бы, было хорошо, и всё же ты каждый раз находила оправдание, чтобы не брать Эммрика с собой. — Задание простое, — говорила ты, собирая группу. — Ваши выдающиеся навыки там не понадобятся. Эммрик лишь кивал, молча принимая твоё решение. В другой раз ты бросала на ходу: — Мы спешим. Хардинг уже собралась. Возьму её. — Конечно, — отвечал он спокойно, будто это было само собой разумеющимся. Иногда ты ссылалась на Нэв: — Я обещала, что она ко мне присоединится. — Тогда удачи вам, Рук. Всегда одно и то же. Никаких возражений. Никаких «но». Никаких вопросов, которые могли бы загнать тебя в угол. Он не спорил, не давил, не искал лазеек. Только слегка улыбался — той самой нейтральной, аккуратной улыбкой, в которой не было ни обиды, ни иронии. Но ты замечала больше, чем позволяла себе признать. Его взгляд задерживался дольше обычного, будто он пытался уловить в твоих реакциях что-то важное, неочевидное, спрятанное между словами. Иногда, проходя мимо, ты чувствовала это внимание почти физически — не тяжёлое, не давящее, а внимательное, сосредоточенное. Как у учёного, наблюдающего за странным, потенциально опасным феноменом. Ни шага вперёд, ни шага назад — только осторожное изучение. Однажды, спускаясь по лестнице к комнате с элювианом, ты обернулась, сама не зная зачем. Эммрик смотрел вам вслед. Но не на кого-то — именно на тебя — и когда ваши взгляды встретились, он тут же отвёл глаза, будто его застали за чем-то слишком личным. Ты ничего не сказала. Ты вообще делала вид, что ничего не происходит.

***

В этот раз ты отправилась на задание в Тревизо с Луканисом и Белларой. Дело касалось Антиванских Воронов, Венатори и слишком опасной формы сотрудничества. Город шептался о шпионах, а тебе нужно было понять, чем они на самом деле связаны — страхом, выгодой или чем-то, что не укладывается в рамки приказов. А потом решить, что с этим делать. Вы направлялись к кафе «Пьетра», в поисках очередной подсказки. Беллара шла рядом с тобой, непривычно тихая. — Ты ведёшь себя странно, — вдруг сказала она. Ты даже не сразу поняла, что это адресовано тебе. — По-моему как обычно, — ответила ты, не сбавляя шага. — Нет, — Беллара помотала головой. — Ты избирательно странная. Особенно рядом с Эммриком. Она всегда видела в людях не только схемы и роли, но и истории. Там, где ты и Луканис считали ходы, Беллара читала чувства. Ты фыркнула. Слишком резко. — Не выдумывай. — После той ночи в библиотеке вы оба как будто споткнулись друг о друга. Что тогда произошло? — Ничего из ряда вон, — ты повернула голову к Белларе. — После твоего ухода он немного почитал мне и утром я проснулась в своих покоях прекрасно выспавшаяся. Право слово — не будешь ведь ты направо и налево рассказывать, что он — как выяснилось — заботливо нёс тебя в постель на руках, как в тех романтических историях, которые так любит Беллара. — Ты ведь его не избегаешь? — Что? Нет, я не…, — ты резко замолчала. Внутри всё сжалось — не от страха, а от того, что кто-то наконец назвал вслух то, что ты упорно отрицала. — Я ведь провожу с вами время. С вами обоими. Ты действительно всё чаще оказывалась там, где были Эммрик и Беллара — словно ноги сами приводили тебя в мастерскую или в лабораторию, туда, где воздух пах старыми страницами, пылью артефактов и чужими открытиями. Там постоянно что-то происходило: новые гипотезы, пересмотренные схемы, споры о терминах. Беллара умела превращать любую рутину в маленькое приключение, и рядом с ней мысли начинали бежать быстрее, легче, будто мир соглашался играть по её правилам. Однажды ты пришла в мастерскую. Эльфийка стояла на коленях у низкого стола и возилась с набором древних линз. Эммрик сидел напротив, делая пометки в блокноте. — Если повернуть вот так, — Беллара крутанула оправу, — луч преломляется иначе. Видите? Он как будто цепляется за пустоту. — Не думаю, что он цепляется, — отозвался Эммрик, всё ещё глядя в записи. — Скорее он рассеивается. Это разные процессы. — Вы всё портите словами, — вздохнула она. — Рук, посмотри. Ты присела рядом, но не напротив Эммрика — сбоку, так, чтобы видеть Беллару и почти не встречаться с ним взглядом. Взяла линзу, поднесла к свету. — Он не рассеивается, — сказала ты после паузы. — Он ищет, за что зацепиться. Просто находит не там, где вы ожидаете. Беллара взмахнула руками, как будто ты только что поддержала её самую дерзкую теорию. — Вот! Я это и имела в виду! Эммрик наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по линзе, по твоим пальцам, лицу — и задержался на твоих глазах дольше, чем нужно для вежливости. — Позвольте? — он чуть наклонился и протянул тебе ладонь, в которую ты вложила стекло. Некоторое время царила тишина. Вы с Белларой как прилежные студентки терпеливо ждали, пока профессор вынесет свой вердикт. — Возможно, вы правы, — наконец сказал Эммрик. — Похоже луч действительно ищет направление. И подтверждение, что он не ошибся в выборе пути. Ты тут же отвела взгляд, делая вид, что тебя куда больше интересует линза, чем его интонация, и повернулась к Белларе. — Важно не забывать, что энергия умеет быть крайне активной, — сказала ты ей. — Особенно в старых вещах. Беллара хмыкнула. — В старых и не только вещах, — заговорщически произнесла она. — Иногда в людях это даже интереснее… особенно когда энергия вдруг оживает там, где её совсем не ждёшь. — Не такой уж он старый, — вырвалось у тебя. — Кто? — ...Э-ээ …Эммрик. Ты перевела взгляд с эльфийки на профессора и тут же прикусила язык. Беллара моргнула. Мужчина замер со стеклом в пальцах. На секунду повисла тишина — плотная, как если бы воздух вдруг решил не пропускать звуки. Эльфийка первой отвела взгляд. — Я вообще-то не имела в виду Эммрика, — сказала она уже осторожнее. Мужчина медленно закрыл блокнот. А ты вдруг поняла, что сказала вслух то, о чём совсем не собиралась думать и мастерская стала слишком маленькой для вас троих. Ты осталась с ними ещё на пару минут — ровно столько, чтобы не выглядеть бегущей, — и ушла под предлогом срочного дела. В другой день ты застала их в столовой Маяка. Не среди артефактов и пыли веков — а за самым обычным столом, где обедают и делают вид, что у мира есть паузы. На столе лежала развёрнутая схема. Сложная, изящная, с пометками на полях и символами, которые выглядели так, будто их рисовал человек, никогда не видевший прямых линий, но очень любивший замкнутые циклы. Беллара водила пальцем по бумаге, Эммрик держал в руке чашку травяного чая и смотрел на чертёж так, будто тот мог внезапно начать говорить. — Это же безумно красиво, — выдохнула эльфийка. — Смотрите, Эммрик. Тут прямо указано: пластины реагируют не на прикосновение как таковое, а на совпадение ритмов. Дыхания. Сердец. Эмоций. Эммрик, чуть наклонился, вчитываясь. — Формулировка неточная, — спокойно сказал он. — Здесь говорится о синхронизации состояний, а не просто о чувствах. Это важно. Иначе любой эмоциональный всплеск запускал бы механизм. — А может, так и было задумано? — Беллара улыбнулась. — Чтобы всё было честно. Ты подошла ближе, остановилась у плеча мужчины, чтобы не ловить его взгляд. Склонилась над рисунком, разглядывая схему, тонкие линии, обозначение лепестка-линзы в центре. — Нет, — сказала ты. — Эммрик прав. Если бы механизм реагировал на любой всплеск, он бы постоянно срабатывал в шумных местах. Что это? Беллара сразу оживилась. — «Лира Вечернего Ветра», — пояснила она. — Эльфийский артефакт. Романтичный до неприличия. Когда двое касаются его одновременно, внутри начинают вращаться кристаллические пластины. Они светятся — от холодного голубого до тёплого золота — в зависимости от того, что люди чувствуют рядом друг с другом. Она ткнула пальцем в центр схемы. — А вот тут, если два сердца действительно тянутся друг к другу, раскрывается лепесток-линза. И он проецирует иллюзию — две переплетённые нити света. Типа… символ единства. Древние эльфы ставили Лиру в домах перед брачным союзом. Беллара посмотрела на тебя сияя, как будто только что рассказала самую красивую сказку в мире. Ты медленно выпрямилась. — Значит, эта штука показывает не то, что люди говорят, а то, что они на самом деле чувствуют? Эммрик, всё ещё не поднимая взгляда от схемы, тихо добавил: — Без права на ложь. Беллара усмехнулась. — Вот именно. Поэтому она вам не нравится, да? Ты прищурилась. — Почему это? — Потому что вы оба привыкли всё держать под контролем. А Лира — нет. Она вытаскивает наружу то, что обычно аккуратно прячут. Вы с Эммриком заговорили в один голос: — Не всё, что прячут, предназначено для демонстрации. — Не всё, что прячут, ищет выход. Беллара засмеялась и хлопнула в ладони. — Вот! Поэтому вы мне и нравитесь. Вы спорите об одном и том же, просто разными словами. Ну же! Не будьте такими скучными, добавьте немного романтики в свою жизнь. Ты усмехнулась краешком губ. — Некроманты плохо подходят для романтики. Эммрик выпрямился на стуле. — Я бы не стал делать такие обобщения, дорогая Рук. Ты взглянула на него — коротко, почти случайно — и тут же снова на схему. — Вы хотите сказать, что я ошибаюсь? — Я хочу сказать, что вы недооцениваете способность специалистов мрачных дисциплин работать с… неклассифицируемыми эмоциональными проявлениями. Беллара тихо хихикнула в чашку.

***

По дороге к элювиану воздух казался слишком чистым, слишком спокойным. Как будто мир согласился, что вы сделали всё правильно — и теперь можно не задавать лишних вопросов. На душе было непривычно легко — редкое ощущение, которое остаётся после идеально выполненной работы: когда всё получилось, когда никто не умер, когда вы не оставили за собой шлейф из трупов и недосказанностей. Вы помогли влюблённым сбежать, и, как ни странно, это оказалось самым простым решением из всех возможных. Самым человечным. Самым правильным. Ты шла и ловила себя на том, что впервые за долгое время не прокручиваешь в голове альтернативные варианты. Не пересчитываешь последствия. Не ищешь в своём выборе трещины. Ты просто позволяла этому чувству быть — лёгкому, тёплому, почти мирному. Беллара вдруг ускорилась, будто не могла больше держать это ощущение внутри. — Я вас встречу на Маяке! — бросила она через плечо и побежала вперёд, слишком оживлённая, слишком светлая, будто ей срочно нужно было рассказать всё это миру. Ты улыбнулась ей вслед и посмотрела на Луканиса. Он молча сделал несколько шагов, давая тебе пространство, и только потом заговорил. — Ты перестала крутиться рядом с профессором, — сказал он обычным тоном, будто заметил смену погоды. Не обвинительно. Даже не насмешливо. Просто констатировал. Ты подняла взгляд слишком резко. — Я никогда и не «крутилась» рядом, — пожала плечами ты. — Конечно, — легко согласился Луканис. Ты открыла рот, чтобы возразить — и поняла, что возражать можно только эмоциями. А эмоции — это как раз то, чего ты сейчас избегала. — Я не обязана уделять всем время, — ты нашла самый удобный щит. — Я не успеваю. У меня есть другие заботы. Луканис чуть хмыкнул и продолжил идти рядом. — Ты всегда находишь себе срочное занятие, когда не хочешь думать о личном, — он поднял на тебя взгляд — спокойный и слишком внимательный. — Это не упрёк. Ты считала Луканиса самым близким другом даже не потому, что с ним не нужно было притворяться цельной. Он видел в тебе трещины — и не пытался их залатать. Не лез с заботой, от которой хочется отступить, не требовал объяснений, не просил «быть честной с собой». Он принимал факт: ты это ты. Ты держишься. Иногда — из последних сил. И если тебе нужно молчать, он умел молчать рядом так, чтобы это не казалось одиночеством. А если нужно было говорить — он говорил правду. Ты сжала пальцы, чувствуя раздражение — не на него, а на то, что он попал в точку. Раздражение было безопасной эмоцией. Раздражение можно было себе позволить. — Он никогда не был мне интересен, — сказала ты твёрдо. — Если ты об этом. Луканис выдержал паузу — такую, в которой обычно успеваешь услышать собственную ложь. — Я не об этом, — произнёс он мягко. — Просто заметил, что ты ведёшь себя не как обычно. И что это как-то направлено на Эммрика. Ты усмехнулась. — Ты драматизируешь. — Я? — Луканис приподнял бровь. — Это ты неделю обходишь его лабораторию по дуге. Сердце у тебя на мгновение дёрнулось — злое, возмущённое: откуда он вообще знает? Ты тут же сделала лицо нейтральным. — Мне так удобнее. — Удобнее, — повторил он, и в этом слове было слишком много смысла. — Ладно. Но выглядит так, будто ты его избегаешь. — Вы что, сговорились? — вспыхнула ты. — Сначала Беллара, теперь ты. Луканис хмыкнул — коротко, почти невесело. Затем наклонился чуть ближе, понизив голос — не потому, что боялся, что кто-то услышит, а потому что так разговор становится настоящим. — Слушай, Рук. Эммрик… — он на секунду задумался, подбирая слово, которое не прозвучит как издёвка, — …сдержанный. Он на «вы» даже с собственной головой. Он не полезет к тебе с вопросами и не будет пытаться «понять», если решит, что ты отступаешь. — Отступаю? — Ты нахмурилась. — О чём речь? Луканис посмотрел на тебя так, будто ты сама знаешь ответ, но не позволяешь себе его произнести. — …просто информация к размышлению, — сказал он. Ты почувствовала странное неприятное тепло где-то под рёбрами — не боль, не злость… скорее, как будто тебя лишили права самой решать, что между вами происходит. — Не понимаю, к чему ты ведёшь, — сказала ты. — Но объясни мне, будь добр, почему всех вокруг так волнуют наши несуществующие отношения с Эммриком. Луканис улыбнулся — не широко, не весело. Почти сочувственно. — Может быть, потому что все вокруг замечают то, что вы оба пытаетесь отрицать? Он шагнул в элювиан, и поверхность сомкнулась за его спиной, оставив тебя на месте — с ощущением, что он не сказал ничего прямо, но каким-то образом задел самое уязвимое: твою привычку убеждать себя, что чувства — это роскошь, которую можно отменить приказом.