Язык

      Язык Чонина лениво прошелся по серебряной ложке, слизывая пресную кашу. Раньше она казалась мерзкой на вкус, теперь же ощущалась просто омерзительно. Впервые за долгие месяцы он не чувствовал голода, но был подавлен больше обычного. Пустой взгляд смотрел в никуда, а голова старалась не думать о том, что сегодня нужно заняться уборкой. Он не был уверен сколько дней прошло, так как не мог проснуться, но запах на первом этаже уже давал понять, что времени прошло достаточно. В какой-то момент, в очередной раз просыпаясь с больной головой и температурой, Чонин решил, что и сам на грани смерти.       

Но, к сожалению, был жив.

      Завтрак аппетита не вызывал, лишь тошноту, что продолжала преследовать его как уже обыденное чувство. Сколько бы времени не прошло, он сильно провинился, во всех смыслах этого слова. И чтобы загладить эту вину, Чонин посчитал обязательным уже завтра устроить новый день кормления. Над своим поступком он старался лишний раз не думать и вообще представлял будто ничего не произошло. Напоминали об этом ему лишь участившиеся шаги в доме, которые заставляли хозяина вести себя тише мертвой мыши, и это в своем собственном доме. За время своего пробуждения, к счастью, он никого не видел, либо же не заметил. А как известно: если чего-то не заметил - этого нет. Поэтому пустяковые шаги хоть и заставляли нервничать, пока не слишком давили на него.

Люди боятся неизвестности, потому что не знают чего ожидать и к чему быть готовым. Чонин же прекрасно осведомлен что может его ждать в любой момент нахождения здесь. И все равно трясся каждого шороха.

                    Долго оттягивать уборку не получалось, запах в гостинной вызывал еще больше тошноты, чем обычно. Чонин сильно разочарован тем, что сегодняшний день ему придется посвятить не действительно важным вещам, связанным с его поместьем, а этому омерзительному занятию по отмыванию своей провинности от пола, диванной обивки и, скорее всего, стола. Насколько все было плохо он, разумеется, не помнил, как на самом деле и почти все, что происходило в тот вечер, но уже не был в восторге от одного только сладкого аромата гнили, доносящегося из-под щели в старой деревянной двери. А приоткрыв дверь, обнаружил немного удивительную, но не менее неприятную картину.

Мерзость…

      Гостиная оказалась пуста, если это можно так назвать. Если говорить точнее, того, из-за кого он так провинился, здесь не было, зато было много крови и мелких мясных кусочков, над которыми летали мошки. Здесь точно кто-то должен был остаться… Не настолько же сильно он вошел в азарт в тот вечер? И тем не менее, диван был пустым, хоть и грязным, пол тоже, а окна все, как и всегда, закрыты. Сбежал господин врач или растворился в собственной тоске, Чонина мало волновало. Никого нет - одной проблемой меньше. Не аристократичное это дело - таскать на себе гостей.       Окно пришлось приоткрыть, чтобы проветрить комнату и хотя бы немного избавиться от тошнотворного сладкого запаха, витающего в воздухе. Гниль он успешно уместил в один мешок, разумеется, работая в перчатках, иначе никак, невинные и чистые руки не должны пострадать от этого позорного дела. А вот с кровью пришлось повозиться подольше. Даже с пола она оттиралась с большим трудом, так как древесина была старой и хорошо впитывала в себя любую жидкость. Так однажды Чонин пролил в этой комнате бокал вина в один из не одиноких вечеров, так и не смог оттереть его. И не потому что несколько дней не желал приступать к этому делу. Нет-нет, совсем не из-за этого. Все из-за старой древесины. Сейчас кровь также успела засохнуть, как и пролитый бокал недорогого вина. Для своих гостей он покупал только такое, слишком уж их много, и слишком уж они нежданные. Про диван и говорить нечего, он понятия не имел как выводить такие пятна из ткани, поэтому просто продолжал тереть и добавлять больше воды и больше мыла. Так злило, что приходилось так унизительно стоять на коленях и мараться во всей крови и мыльной воде… У него даже не было подходящей одежды для этого. Пришлось надеть льняную рубаху цвета слоновой кости, чтоб не жалко было, если после стирки пожелтеет, и скромные летние шорты из коричневой вельветовой ткани. От запонок сегодня отказался, хоть и хотел снова начать носить их. Побоялся, что во время уборки может случайно потерять их. Хотя те золотые запонки с его инициалами очень хорошо вписались бы в образ.

Сколько можно…

      Этой крови словно не было конца… Вся вода в ведре окрасилась алым за все разы, когда Чонин полоскал в ней тряпку. Настолько устал от этой муторной уборки, что уже не заботился о своей одежде и, сидя на полу, опирался лбом о диван, конечно в месте, где было чисто, а рукой тер, мял и снова тер другой край обивки. Глаза сами собой закатывались от раздражения и все сложнее было терпеть это ужасное унижение. Почему он должен заниматься этим? Потому что кроме него некому… Не справедливо.       С каждой минутой нахождения здесь Чонин все больше чувствовал себя уязвимым, до конца не понимая причину. Снова казалось, будто чьи-то глаза прожигают его спину насквозь, но оборачиваться на сей раз желания не было, поэтому он просто продолжал уборку, делая вид, будто все в порядке. Шагов он не слышал давно, а это пугало еще сильнее. Слышал лишь напряженное гудение из вентиляции, которое разбавлял лишь звук трения тряпки о обивку дивана и журчание воды в ведре. Никаких отражающих поверхностей, направленных в сторону двери, не было, чему он был несказанно рад. А голову смог поднять лишь чтобы взглянуть в окно, так как впервые был полностью уверен, что там никого нет. Тем временем чужой взгляд становился все более ощутимым. Биение сердца отдавалось где-то в горле, а все тело сжалось от леденящего страха. Этот пристальный взгляд будто заковывал его в вакуум, из-за чего даже поднять руку становилось тяжелее. Снова практически перестал дышать, будто чем меньше движений - тем менее он заметен для смотрящего. Оттирая плотную ткань небрежными и рваными движениями, Чонин гадал, как близко он находится. Все также далеко, как делал это раньше, или уже прямо за спиной. На мгновение ему даже показалось, что он ощущает на своей шее дыхание. Либо же просто пытался убедить себя в том, что это лишь самовнушение. Сдавленные легкие не давали вздохнуть полной грудью. Опустив грязную тряпку в ведро, некоторое время Чонин просто сидел, смотря в одну точку. Он просто ждет, когда тот обернется.

И в конце концов это случится.

      От долгого напряжения тело начало непроизвольно вздрагивать, словно в него то и дело втыкали тонкие иголочки, прямо в нервные окончания. Сложно было вздохнуть, из-за чего каждый раз Чонин скрючивался, словно раздвоенный лопатой червь.

Смотрит.

Смотрит и упивается.

      Чужих рук на своей шее он не чувствовал, но создавалось впечатление, будто кто-то сжал его изнутри, не давая воздуху пройти. Тело покрылось мелкими мурашками и задрожало еще учащеннее.

Упивается его страданиями.

Страданиями, которые заслужил.

      От еще большего страха за свою драгоценную жизнь Чонин стал хвататься руками за диван, возле которого сидел, в попытках подняться, но слабость не давала даже подтянуть себя чуть повыше. С уст срывались не мелодичные стоны и скрежет, а на глаза наворачивались слезы. Сам даже не осознал в какой момент схватился за собственное горло и начал неистово царапать себя, словно пытался проделать дыру и задышать как прежде.

Смотрит Смотрит

И упивается

      Жалобный стон постепенно превращался в молящий хрип под пристальным строгим взглядом, что давил на него со спины. Вся шея покрылась красными следами от ногтей, так покалечить себя Чонин и не смог. Кожа… Такая нежная кожа. Мраморная и прекрасная. Нельзя. Нельзя ее портить. Тело сковали судороги, зазывающие новую волну панического страха, сжимающего все органы внутри. А в уши плотной дымкой проникал глубокий смех. Знакомый до ужаса и доводящий до истерии. По щекам полились бриллиантовые слезы, стекающие по подбородку и шее, вызывая легкое жжение на свежих царапинах. Слезы. Сияющие, как бриллиант. Единственное, что помогло Чонину встать на колени и опереться о журнальный столик напротив дивана. Из-за судорог в теле сложно было контролировать себя, но цель его была неизменна. Тяжелая рука соскользнула со стола, потянув за собой и скатерть. А смех эхом разносился по черепной коробке, вытягивая с уст молодого господина прерывистые всхлипы. Вляпавшись рукой в воду из-под упавшей на ковер вазы, Чонин предпринял еще одну попытку добраться до стола. Благодаря съехавшей скатерти его цель стала ближе. Свободная рука схватилась за серебряный поднос, начищенный до блеска, и приподняла его так, чтобы он мог видеть свое отражение. Слезы… Бриллиантовые и сияющие в дневном свету. Как же он красив, когда плачет. Когда его глаза сияли красным на фоне мраморной кожи, а слезинки оставляли за собой влажные дорожки. Воспаленные от слез уголки глаз добавляли его аристократическому образу драмы. Неспешно приоткрыв дрожащие губы, покрытые маленькими кровавыми ранками, Чонин высунул бледно гранатовый язык и с наслаждением прошелся им по серебряной поверхности подноса, не отрывая зачарованных глаз от своего собственного отражения. Железный привкус дополнил картину наслаждения, несмотря на страх, что все еще сжимал его изнутри. Представляя, как язык касается его собственного, он закатил глаза и сладко простонал несбыточной мечте, оставляя мутный след на посуде. В отражении серебра он плохо видел себя, но прекрасно знал, насколько красив сейчас, не обращая внимание на того, кто стоял позади и пристально смотрел прямо из-за спины. Красные глаза. И острые ряды зубов. Прямо около его плеча.

Самовнушение преследовало Чонина всю его жизнь и помогало справиться с многими трудностями. Ведь нет в жизни ничего лучше ложных убеждений, иллюзий и игнорирования себя самого.

Единственное, чего Чонин хотел после своей недавней провинности, это вернуть все на свои места. Этот вечер ощущался хуже обычного из-за произошедшего с господином доктором. Его болтовня так раздражала, и тем не менее, не он должен был делать это с ним… Да и самому не по себе было находиться в собственном доме, зная, что теперь здесь голоден не только он сам. Только из-за своего страха перед Кристофером он сегодня спешил и практически сбежал из подвала, как только там оказался его очередной гость. Сил бежать не было, и тем не менее, меньше всего ему хотелось снова видеть кровь. Одни только мысли об этом заставляли его сердце биться сильнее. Побоялся, что снова провинится и совершит ошибку. Он должен быть идеальным во всем. Нельзя просто так поддаваться каким-то странным животным позывам. Ведь именно только благодаря своей выдержке Чонин здесь, а не там внизу. Нет нет… О чем это он? У него нет никаких животных позывов. Он человек здоровый, а произошедшее лишь странная ошибка. Ошибка? Да нет же… Этого вовсе не было. Не было в его доме никакого господина доктора, и все шло своим чередом. Да… Именно так все и было. Привычные мучительные будни. А голод? Пропал лишь потому что… Потому что пропал. Никто ведь не следит за ним? Тогда откуда им знать, что он не голоден? Кому им? Тем, кто не следит… Тем, кто не смотрит из-за спины и из-за дверного проема. тому… Нет. Голод по-прежнему есть. Ничего не изменилось. Потому что ничего не произошло. Ничего. Не. Произошло.

Нужно снова прекратить есть…

Чонин не мог перестать смотреть на свое отражение. И в последнее время делал это все чаще и чаще, словно собственные глаза гипнотизировали его. Он всегда знал, что красив, но сегодня в его лике было нечто еще более прекрасное. Это должно быть убийственно… Нельзя быть слишком идеальным, это может быть опасно. Именно поэтому нужно прекратить есть, будто до сего момента его рацион отличался полезностью и разнообразием. Ничего ведь не было… Правда противоречием этому было то, что Чонин смог встать с кровати в первый же день после кормления. Странное ощущение и дереализация преследовали его все утро. Утро… Утро первого дня. Все явно не вставало на свои места. Чтобы не смотреть на часы и не видеть это проклятое утро, Чонин решил принять ванну, вместе с одним из своих зеркал. Теплая вода была прекрасным поводом привести себя в порядок и поразмыслить над тем, что изменилось в его сегодняшнем отражении. В планах было уснуть и захлебнуться, но сильно сомневался, что это получится. Поэтому лишь продолжал рассматривать то собственное отражение, то свое тело в теплой воде. От горячей воды кожа немного покраснела и источала нежный пар. Все такой же худой, даже кости видно… Раньше он даже не замечал насколько красивым является его тело. С другой стороны, во всем нем не было ни единого изъяна. Подтянув одно колено ближе к себе, Чонин задумчиво погладил свою мягкую кожу, вслушиваясь в монотонное гудение из вентиляции, что впервые не ощущалось тяжелым. Как же хочется все вернуть на свои места… А еще лучше, чтобы все это наконец закончилось. Из крана в горячую воду капала вода, помогая не заснуть в этом приятном тепле. С другой стороны, сон хуже точно не сделает. Честно говоря, это единственное, на что были моральные силы. Физических стало немного больше, и тем не менее, причин радоваться этому он не находил. Полностью расслабив тело, он позволил себе скатиться спиной по скользкой ванне, горячая вода окутала тело почти полностью, опасно играясь с его шеей, прямо около подбородка, будто вот-вот поглотит его полностью.

Почему нельзя просто забыть обо всем…

Усталый взгляд бегал по мелким трещинкам на потолке, они походили на сонных сороконожек, что остановились отдохнуть после долгого похода.

Поместье нужно привести в порядок…

Это он говорил себе изо дня в день и никогда не занимался ничем по настоящему полезным. Вся его помощь собственному жилью останавливалась на легкой уборке, стирке или уходу за садом. В то время как внутри все постепенно покрывалось плесенью и гнило. Дорогие обои в некоторых местах приходили в негодность, на что приходилось закрывать глаза, просто потому что он понятия не имел как привести все в порядок. Ему никто никогда не рассказывал о том, что делать, если появилась плесень, если скрипят половицы, если отваливаются дверцы шкафчиков и прочее. По правде, никогда и не думал, что этим придется заняться. У хорошего аристократа ведь всегда должны быть слуги, которые занимаются этим. Но здесь он один. Наедине со своим поместьем. Чонин с головой погрузился в воду, задержав дыхание, сразу после того как начало немного пощипывать глаза от подступающих слез. Впервые это ощущалось иначе… Не как страх за свою жизнь или злость. Впервые это ощущалось как собственная слабость. Его разум медленно погрузился в глубокий вакуум, где было слышно лишь пульсацию крови в ушах и редкое эхо мелких волн на поверхности. Находясь здесь, он ощущал себя скрытым от всех бед и ошибок, и в первую очередь от самого себя, будто именно здесь, в горячей воде в ванне, он переместился туда, где был никем. Где был лишь невинным плодом внутри своей матери и не совершал ошибок.

И первой ошибкой было - появиться на свет.

      Щебет птиц помог Чонину прийти в себя прямо в момент, когда он случайно чуть не задел секатором край вылетевшей наружу шторы. Сегодня цветы у его окон были особенно красивыми, на мгновение в его голове даже пронеслась мысль, что они красивее, чем он. Поэтому сегодня было принято решение срезать несколько из них и поставить в вазу в гостинной, чтобы он мог любоваться ими, не смотря в окно. И чтобы они были под его присмотром. К тому же, нужно было ведь чем-то заняться все-таки. Лежать в кровати было слишком тяжело, все тело будто ломило, хоть и делать что-то совсем лениво. Пришлось снова придумывать себе ненастоящие дела, чтобы потом было чем оправдаться перед самим собой, когда встанет очередной вопрос об уходе за поместьем. Яркие бордово-фиолетовые цветы становились еще красивее в его тени, словно забирали крупицу идеального лика себе. Не были бы они такими красивыми - рука бы не поднялась срезать их, но чья-то красота должна быть лишь временной и под его контролем. Он так трепетно относился к ним, чтобы его сад выглядел ухоженным, и кто же мог знать, что все выйдет именно так? Придется посадить другие цветы… Те, что не будут ему так нравится и не захочется их срезать. Раньше Чонин часто заглядывал в соседский сад, изучая, что там растет, но все это казалось ему пустым и безвкусным. Вот его сад… Это совершенно иное. Его сад был особенным, потому что он вырастил его сам. Он считал, что только здесь, если хорошо приглядеться, можно увидеть уйму недостатков, таких как: голые срезы стеблей, спрятанные в кустах, деревья, которые должны нести плоды, но абсолютно бесполезны, и трава, что никогда не росла под линеечку, что ужасно раздражало. Никогда не выходило довести все до идеала, всегда приходил и портил прекрасный облик, будто не мог поверить, что тот самый идеал существует. Такие красивые цветы…

Такие красивые цветы не живут долго.

      Чонин считал, что у красоты всегда короткий срок, и только он один был исключением. Цветы вянут, картины тускнеют, погода портится, звезды гаснут, а он остается собой. Остается собой несмотря на все попытки исправиться. Невозможно прыгнуть выше своей головы. Собственно, в этом и нет необходимости, когда упираешься макушкой в потолок.       Он проживет долго, не счастливо, но долго, будет безупречным, но так никогда и не станет счастливым. Потому что оказалось, что счастье не в потолке, что упирается в макушку, а в пустоте над головой.       Жара в саду окончательно изнурила его и пришлось вернуться в поместье, несмотря на яркое нежелание находиться в чьем-либо обществе, кроме своего собственного. Ему с трудом удалось подобрать подходящую под цветы вазу. Хотелось найти что-то особенное, но обойдя почти весь первый этаж, не нашел ничего, что зацепило бы его взгляд. Скромная фарфоровая коллекция оказалась не слишком впечатляющей, а хрустальная ваза, торжественно стоящая в сервизе в столовой, вызывала у Чонина лишь желание разбить ее на крошечные осколки, походящие на сахар, и подсыпать кому-нибудь в чай. Например, себе…       Поэтому пришлось выбрать вазу, что уже долгое время стояла на столе и пылилась, так как никаких цветов в доме до этого не было много месяцев, а то и лет. Так раздражало теперь смотреть на нее… Это не что-то особенное… Она просто стояла здесь и пришлась под руку, потому что лучше вариантов не было. И теперь он вынужден ставить в нее такие прекрасные цветы. Ваза определенно не была некрасивой, очень даже эффектная, но сам факт того, что она уже была здесь, вызывал раздражение. Почему кто-то не мог поставить ее, например, на комод в холле? А еще лучше, в шкаф в кабинете. Нет… В кабинет он не хотел возвращаться… Глупая ваза испортила Чонину все настроение и восторг от цветов, что элегантно стояли в ней, словно нимфы, лениво спящие на ветвях ивы. Из-за вазы он будто и не старался сделать все особенным… Просто поставил такие великолепные цветы в первую попавшуюся вазу, мол, пусть скажут спасибо, что не оказались в грязном стакане.

Надо выбросить эту вазу вместе с цветами…

      Внезапное желание выкинуть вазу сразу, как завянут цветы, дополнилось и желанием, чтобы цветы завяли как можно скорее. Все испорчено. День испорчен, общий вид испорчен, ваза омерзительна, а цветы… Цветы еще хуже.

Столько стараний впустую…

      Все эти мысли о вазе нахлынули на него в момент, когда он хотел снять шторы и постирать их. Кажется, это тоже часть уборки… Их ведь тоже нужно стирать… К тому же, они действительно выглядят пыльными. Правда теперь даже днем страшно было смотреть в неприкрытые окна. Так еще эта ваза за спиной будто давит своей обидой на него, мол, я ничего не сделала, ты сам поставил меня сюда. Но сути это не меняло. Ваза будет выброшена, и чувства ее здесь никого не волнуют.

Бестолочь… И как без штор теперь?..

      Обидчивая ваза устроила ему еще одну подлянку. Весь занятый мыслями о ней, Чонин совсем забыл о времени и поздно осознал, что уже вечереет. И как только лучи солнца начали заходить за каменный забор у его поместья, тот в страхе убежал в свою комнату, не желая знать как это место выглядит с открытыми окнами. Даже постирать не успел… Так и оставил их там на полу дальше пылиться…       Так он и просидел в своей комнате всю ночь, думая то о вазе, то о шторах, перебирая пальцами жемчужины на бусах…       Пока есть силы, впрочем, и у этого исходил лимит, нужно попытаться привести в порядок свое поместье… Все, на что он мог отвлекаться в своей жизни, чтобы не думать о том, что его пугает. А чтобы еще и не видеть все это, снова было принято решение провести день на улице. Лучше так, чем оборачиваться на каждый шорох. К тому же, сегодня он плохо спал и был еще более несчастен и чувствителен, чем обычно. Еще и приходилось заниматься совсем не аристократичным мытьем крыльца. Нечто подобное Чонин видел много лет назад в одном мультфильме и сейчас вдруг вспомнил, взглянув на пыльную каменную лестницу, что постепенно зарастала мхом и грязью.       Теперь он стоял на коленях, в своих дорогих брюках, которые покрылись мокрыми мыльными пятнами, с ножиком в руке, так как не смог найти ничего более подходящего, чтобы отковырять мох от камня, и тщательно чистил каждую ступеньку. Очередной позор и унижение, и все ради того, чтобы его горячо любимое поместье выглядело прилично хотя бы со стороны. Растения во многих местах постепенно захватывали родной дом, но иногда это даже красиво смотрелось. На том же крыльце, на столбах, эффектно извивалась лоза, что тянулась к крыше. Ее Чонин убирать не хотел, даже часто любовался ей, когда выбирался на улицу. С другой стороны, вся та лоза, что закрывала окна на первом этаже, немного пугала его по ночам. Особенно это стало заметно вчера вечером, когда он снял шторы с окон. Быть может все это время его просто пугали растения за окном? Но вряд ли у лозы есть глаза.       Сегодня надо закончить все как можно быстрее, так как штор на окнах первого этажа до сих пор нет, сегодня смог лишь постирать их, а, как оказалось, сохнет тяжелая ткань крайне долго. Постоянная влага будто старила руки, что раздражало Чонина еще сильнее. Сегодня не было ничего, что не выводило бы его из себя. Хотя бы даже то, что до кормления оставался еще один день, который ему предстоит провести за уборкой, это уже казалось невыносимым. Его нежные аристократические руки не должны вообще касаться тряпки, грязной воды и всего прочего, он и так сделал исключение в виде одного из трех выходных дней, который посвящал уходу за поместьем, но три это уже слишком…       Темные мыльные разводы на каменных ступенях расплывались, и вода стекала вниз до самой дорожки к воротам и коленям Чонина.

Позор… Кромешный позор…

      В такие моменты он был несказанно рад своему высокому забору, который скрывал его от нежеланных глаз, и никто кроме него самого не видит этот кошмар. Его репутация была бы на дне, если бы хоть один человек увидел его в таком виде. Один, конечно, видел… Но в том, что он человек, у Чонина всегда были сомнения.

Человека человеком делает самосознание, моральные ценности, способность развиваться и создавать общество. Технически, тот, о ком он подумал, подходил под все эти пункты. И все же… На человека он мало походил.

      Чонин устало кинул тряпку на последнюю ступень и лениво ссутулился, чувствуя, как болит поясница. Он даже наплевал на грязную каменную дорожку и оперся о нее рукой, практически сидя на земле, слишком устал, чтобы думать о подобном, по крайней мере на ближайшие пару минут. Лестница стала выглядеть более прилично, не без стараний ножа, с помощью которого удалось очистить все от мха. И все же, это была лишь крупица по сравнению со всем остальным видом старого неухоженного поместья.       Вздохнув, он поднял взгляд на свое любимое гнездо, где родился и вырос, откуда переехал и вернулся обратно. Один одинешенек, словно крохотный кукушонок.

Бедный несчастный…

      От тоски и усталости Чонин захотел сам для себя разыграть еще более трагическую сцену, чем уже считал ее, поэтому, вздохнув, практически улегся на вторую ступень, не жалея белоснежной рубахи, но тут же резко выпрямился, не успев и коснуться камня. Резкий грохот прервал его изысканное выступление для себя самого. По коже пробежали мурашки, и будто град посыпался по всему телу, а раскрыв глаза, увидел кирпич, лежащий на расколотой ступеньке, куда он только-только хотел прилечь. Глаза широко раскрылись от удивления и шока. Только что бедный и несчастный чуть не лишился головы. Хорошо это или плохо, он пока не осознал до конца. Лишь когда взглянул наверх и заметил открытое окно на втором этаже, мельком подумал о том, что, возможно, было бы проще закончить все свои мучения минуту назад. Благодаря этому не видел бы эту сломанную ступень, которая теперь совсем не красила его поместье. Снова хотелось расплакаться от обиды. Он так старался, чтобы хотя бы внешний вид был привлекательным, а ему снова мешают и портят все.

Портит и портит…

      От злости и обиды Чонин поднял кирпич, что испортил вид его прекрасного чистого крыльца, и бросил в сторону газона, неподалеку от кустов с цветами, которые тот совсем недавно срезал.

Портит и портит!

      Если бы были силы подняться, еще и пнул бы лестницу, но смог лишь обиженно, словно ребенок, опустить голову и шмыгнуть носом, пока ослабевшие руки валялись на земле.

Только портит и портит!

      Сжав руки в кулаки, он ударил себя по коленям, боясь поранить руки о каменную дорожку, на которой сидел. И лишь потом понял, что на нежной коже останутся синяки. Из-за обиды ударил действительно сильно, отчего настроение испортилось окончательно. Сам починить лестницу не сможет, а значит его поместье так и останется некрасивым и непривлекательным для чужих и своих собственных глаз.

      Скоро в поместье не останется ни одного места, где Чонин не чувствовал бы раздражения из-за внешнего вида. Он знал это и ничего не мог исправить.

      Тридцать пять… Тридцать шесть... Тридцать семь... Тридцать восемь... Тридцать девять… Уже в третий раз Чонин нервно пересчитывал жемчужины, стоя перед окошком на первом этаже, которое сегодня было закрыто. Вчера ему показалось… Просто показалось… Что тот кирпич, что чуть не упал на его прекрасную голову, свалился именно с того самого открытого окна. Но сегодня оно было закрыто. Вчера он не решился идти сюда, да и сегодня потратил достаточно немало времени, чтобы открыть запертую на ключ дверь. К счастью, здесь никого не оказалось, кроме пыли и хлама, комнатка служила кладовой, и Чонин даже не помнил когда в последний раз открывал ее. И все же сегодня любопытство привело его сюда, нервного и встревоженного. Смотрел на это закрытое окно, точно зная, что вчера оно было открыто.

Издевательство…

      И он прекрасно знал кто над ним издевается. Кто провернул над ним такую омерзительную и не смешную шутку с кирпичом. Чонин раздраженно нахмурился, сжимая в руках бусы, что постукивали друг о друга в тишине этажа, и подошел ближе к окну, чтобы проверить насколько плотно оно закрыто. Иногда в поместье бывают внезапные порывы ветра и сквозняки, поэтому хотелось верить, что дело не в глупых шутках, а в нелепом совпадении. Не бывало, правда, в его жизни таких совпадений, да и верить в того, кто кидает кирпичи тебе на голову, так себе идея, поэтому проверка была лишь способом убедиться в том, что это не он сходит с ума, а его намеренно сводят в безумие. Жаль только его состояние это не улучшает.       Жемчужины свисали с его запястья, когда он весьма грубо дернул оконные ставни, но те не поддались, лишь недовольно скрипнули. На подоконник посыпалась облупившаяся краска. Похоже это окно не открывалось достаточно давно. Точно ли вчера оно было открыто? Теперь Чонин не был в этом уверен. Вдруг ему лишь показалось, а упавший кирпич действительно лишь последствия разрушения его старого поместья? Для верности дернул ставни еще раз, те немного приоткрылись, но все также с большим трудом. Струйка прохладного воздуха просочилась в пыльную комнату и помогла ему немного расслабиться. Кажется все в порядке, но тревожность не уходила. Скорее только больше нарастала, что, впрочем, не было чем-то новым в его жизни. Легкий тремор в руках преследовал его многие месяцы, так что Чонин даже не обратил на это внимание. Еще одним резким, но аккуратным движением он открыл окно, темные волосы сдуло с лица потоком ветра, а грудная клетка наполнилась свежим воздухом. Только сейчас заметил, как тихо было на улице, где он жил. Обычно он не смотрел в окна ни на первом, ни на втором этаже, но сегодня был день, и было не так страшно взглянуть туда. Странное ощущение видеть мир за пределами своего поместья с этого ракурса. Будто все было ненастоящим. За пределами его ворот природа казалась менее привлекательной, и этому даже было объяснение. Чонин вспомнил о том, как сегодня утром смотрел в календарь. Даты в нем были не совсем верными из-за нестабильного режима сна, но факт того, что сегодня был один из дней августа, предположительно двадцать второе, оставался таковым.

Скоро осень…

      А он так и не успел в полной мере насладиться теплыми днями. Зима и холода так сильно давили на него, что не хотелось жить. Ожидание лета было единственным, что успокаивало его и давало стимул просыпаться по утрам. А теперь холода снова постепенно дают о себе знать. Все лето он продолжал мучаться, и ничего не изменилось. Почему ему казалось, будто с наступлением тепла все изменится… Сам он ведь и не пытался изменить что-либо.

Почему ничего не меняется…

      “Пока вы сами не захотите изменить свою жизнь, вы этого сделать не сможете…” - Чонин никак не мог вспомнить чьи это были слова. Сердце подсказывало, что оно и к лучшему. К чему слушать всякие бредни. Он ведь старается, он пытается изменить все, просто вокруг все застыло на месте.       Подойдя ближе к окну и немного наклонившись, его взгляд неуверенно опустился вниз на лестницу, одна из ступеней которой имела значительный скол.

И что теперь делать с ней?

      Этот вопрос тревожил Чонина со вчерашнего дня. Что-то делать с этим определенно нужно было, но починить сам он ее никак не мог, даже в теории понятия не имел как это делается. Ему с трудом удалось справиться с тем, чтобы найти причину загрязнения резервуара для воды, при том, что там просто лежала мертвая крыса, а о том, чтобы починить дорогую лестницу, не идет и речи.       Деревянная оконная рама скрипнула под весом его руки, когда тот, держась за нее, наклонился еще глубже в окно, проверяя насколько хорошо сможет рассмотреть свое крыльцо. Высота второго этажа ощущалась нескончаемой бездной и также по странному завораживала. Он уперся в раму обеими руками, наклоняясь все сильнее, пока внутри сжимались легкие от предвкушения и страха. На сей раз скрипнула половица. Но не под ним. Будто пытаясь заглянуть себе за спину, не двигаясь с места, Чонин поднял взгляд, устремив его в горизонт и прислушиваясь к каждому шороху. Скрип половицы эхом прошелся от самого входа до его ноги, заставив парня подскочить на подоконник, словно кипятком ошпарило. Так быстро и решительно он никогда не пытался выпрыгнуть в окно. Ни грамма сомнений не всплыло в голове в момент, когда ноги устойчиво встали на подоконнике, а тело подалось вперед. Но не успев попрощаться с жизнью, Чонин свалился спиной на пол от того, что кто-то потянул его назад, и от боли выгнул спину, словно душа покинула тело. Глаза в ужасе раскрылись в момент, когда он осознал, что не может дышать. Воздух из легких выходил, но обратно горло будто сжималось, не давая сделать и крохотный вздох. Паника все больше накрывала его с ног до головы, в попытках вдохнуть кислород стал бить по груди, панически и дергано, словно не мог найти ключи в кармане, что никак не помогало. Скорчившись на полу, все что он мог, это продолжать бить себя, издавая сдавленные хрипы остатками воздуха в легких. Давящая на его горло смерть наконец дала ему понять, что такое на самом деле ощущать себя беспомощным. Одному, в пустой комнате, корчится от нехватки воздуха, в страхе бегая взглядом по потолку и стенам, пока вокруг собирались клубы пыли. Только перевернувшись на живот и встав на четвереньки, получилось вдохнуть пару никчемных глотков воздуха, и тогда борьба за жизнь перестала казаться бессмысленной. Он зажмурился и попытался сосредоточиться на своем сжатом дыхании, понемногу позволяя горлу расслабиться и пустить больше кислорода. В панике даже не заметил как сильно болит спина после падения и голова от нехватки воздуха. Из-за этого снова повалился на пол, но пока мог дышать, уже было все равно в какой плоскости это делать. Потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя и наладить дыхание. Тело ощущалось хрупким, как хрусталь, после внезапного падения на спину, будто каждая косточка потрескалась на крупицы. Пыльная комната наполнилась тихими, беспомощными стонами. Дышать все еще было тяжело, на окружающий мир Чонин перестал обращать внимание, пока пытался собраться с силами и встать. Он попытался снова подняться на колени, не открывая глаз из-за ноющей по всему телу боли. Ослабленная тремором рука убрала взъерошенные волосы с лица, страшно было представить свой вид сейчас. Изнеможденно вздохнув, Чонин открыл глаза, и первое же, что он увидел, выстрелило ему в сердце дозой адреналина, заставившей отскочить к стене позади. На сей раз красные от лопнувших капилляров глаза подобрались к нему так бесшумно, что он даже не почувствовал их взгляд на себе. В ушах эхом раздался тихий злорадный смешок. Никогда раньше он не видел его так близко, и никогда не хотел видеть. Находиться с ним наедине в закрытой тесной кладовой было сравни с тем, чтобы оказаться в клетке с пантерой, защищающей территорию и детей. Долгие секунды они лишь пристально смотрели друг на друга, будто только один взгляд помогал сохранять Чонину жизнь. Но тихое хихиканье продолжалось, вместе с тем как все ярче сияли в тусклом свете белые острые зубы, когда ширилась его голодная улыбка. Сердце в груди практически перестало биться, а паника и адреналин снова помогли боли отступить на второй план. Страх сделать хоть одно неверное движение парализовал с ног до головы и кончиков пальцев. Еле заметное движение в районе его шеи, во время того как он нервно сглотнул слюну, пантера восприняла как самый смелый и наглый вызов. Не успев осознать, что произошло, Чонин ощутил, как острые зубы впиваются в его шею с таким безумием и энтузиазмом, не давая ни грамма шанса на несерьезную борьбу. От ужаса того, как клыки протыкают его кожу, и сочного звука сопровождающего это эхом в его ушах он попытался вскрикнуть, но смог лишь издать обессиленный хрип. Это был не просто укус, тот намеренно старался оторвать от него кусок, несмотря на любые преграды в виде тугих сухожилий. Животное рычание ласкало будто изнутри, пока клыки разрывали плоть снаружи, а когти от нетерпения царапали грудь и плечи, вызывая невыносимое жжение по всему телу, что извивалось на полу в судорогах.       Почувствовав резкую легкость, что напугала его не меньше прежней боли, Чонин выскочил из-под одеяла. Грудь, шею и плечи все еще неимоверно жгло, из-за чего взгляд машинально устремился туда. Крови на белоснежной блузе видно не было, как и на простынях, а заглянув под одежду, с уст сорвалось тихое испуганное завывание. Все тело, куда добрались когти Кристофера, было изуродовано уже зажившими шрамами, будто прошло много лет с тех пор. Дрожащими пальцами коснулся шрамов на груди, что заставляли сердце биться сильнее от чувства беспомощности и страха. Мерзкое жжение, как от свежей раны, пронзило почти все тело, и не выдержав боли, Чонин захныкал. Словно слабая дымка, его всхлипывания разносились по комнате, просачиваясь сквозь щели в дверях и окнах.       Он не мог смотреть больше на свое тело, впервые чувствуя себя таким омерзительным, и в то же время не мог отвести взгляд от этих безобразных шрамов, что испортили его аристократичную фарфоровую кожу. Слезы капали на руки и рубашку, впитываясь в чистейшую ткань. Каждое прикосновение к себе вызывало новую искру боли и ненависти к себе. Никогда в жизни так не хотелось разорвать себя в клочья, чтобы больше никогда не видеть эти шрамы. Еще вчера все было в порядке, он был идеальным с ног до головы. Как такое может быть, что в один момент все совершенно меняется, без предупреждений и намеков. Он закутался в свою блузу, натянув ее до шеи, и уставился в потолок, пока слезы стекали по скулам к ненавистным шрамам.              Собственные слезы единственное, что заставило Чонина встать на ноги в этот отвратительный день. От напряжения и страха кружилась голова, из-за чего дойти до ванной несчастных несколько шагов стало непростой задачей. Несчастных? Он здесь самый несчастный. Его тело изуродовано когтями так глубоко, что кончики задели душу, не говоря уже о самолюбии, от которого не осталось и мокрого места.       Споткнувшись о порог, Чонин наконец ввалился в ванную и встал перед зеркалом, держа ворот свободной рубашки так, чтобы прикрывать шею полностью, боясь взглянуть на себя. Лицо было все таким же прекрасным, глаза немного покраснели от слез, а влажные дорожки на щеках сверкали в полутьме ванной комнаты.

Глаза… Мои красивые глаза…

      Всеми силами старался утешить себя хотя бы тем, что глаза остались в целости и сохранности. Одно из самых ценных и загадочных, что было в нем, и что он любил больше всего. Безобразное тело можно скрыть, но глаза всегда на виду, и ему хотелось, чтобы так и продолжалось до конца жизни. Он наклонился ближе к зеркалу, чтобы сосредоточиться на своих глазах, отражение которых всегда пугало его, но сейчас могло стать единственным спасением.

Пожалуйста…

      Тихий шепот разносился эхом по комнате, смешиваясь с жалобными всхлипами. Чем больше он всматривался в свои глаза, тем больше утопал в них.

Пожалуйста…

      Собственные всхлипы со временем начали походить на издевательские смешки, и слезы полились из глаз с новой силой. Он не смел ни на секунду закрывать глаза в этот момент, желая видеть каждый тусклый блеск и каждое движение своих зрачков, в надежде прийти в себя.

Прекрати…

      Руки с шеи безвольно сползали, что он даже не сразу заметил из-за того, что его постоянно отвлекали смешки в собственном несчастном вое.

Прекрати! Прекрати!

      Блузка сползла до ключиц, открывая зеркалу вид на яркие шрамы на плечах и шее, пока он продолжал любоваться своими глазами, что вызывали все больше страха внутри. Это снова были те самые глаза, черные и бездонные, гипнотизирующие своим видом и пугающие, словно из них смотрит кто-то другой.       Когда взгляд невольно опустился на шрамы на шее, Чонин вскрикнул, наполняя ванную жалким ужасом и несчастьем, и тут же принялся прикрывать то, что считал уродством. В отместку за увиденное он ударил кулаком по раковине, из-за чего от нее откололся кусочек и ранил тыльную сторону ладони. Но теперь ему уже было все равно. К чему заботиться о своем виде, если все тело покрыто шрамами… Ему никогда не стать таким же прекрасным, как раньше.       Вслед за осколком раковины, на который Чонин чуть не наступил в порыве ярости, на пол полетел и календарь со стены, разорванный и теперь уже мокрый из-за влаги на кафеле. Ладони усердно прикрывали шею, а пальцы сжимались на коже с такой силой, что он почти начал душить себя, ненавидя сам факт своего существования.

Точно… Сегодня…

Снова сегодня…

      Чонин испуганно обернулся, услышав странный шорох в коридоре. Сегодня он нервничал гораздо больше обычного, и это постепенно переходило в паранойю. Поднося дрожащими руками бокал к губам, он все же перевел взгляд на своего гостя, стараясь не думать о том, что ему послышалось секунду назад. Единственная причина, по которой он до сих пор жив, это то, что еда Кристоферу нужна постоянно. Весь день думал над тем, что эти шрамы на его теле служат предупреждением, на случай если он снова оплошает. И теперь эти мысли не давали ему спокойно дышать. ー И сразу после этого я осознаю, что дома нет воды… Совсем нет, представляешь? ー беззаботный юный голосок прервал его мысли о собственной гибели. Не настолько юный, чтобы начать волноваться, но достаточно невинный, чтобы растеряться и заблудиться в вопросах о том, как она оказалась здесь.       Лишь услышав ее голос, Чонин, кажется, впервые задумался о том, насколько хороший он человек. Обычно ответом на подобные вопросы было нечто вроде “Конечно, я ведь идеален во всем.” - несмотря на всех не вышедших из его поместья гостей. Но взглянув на юную девушку рядом с собой, он даже не сразу смог определить сколько ей лет. Кажется, нечто подобное уже происходило с ним, но глаза этой юной леди на самом деле заставили его растеряться. Они казались такими невинными и светлыми, будто подняв взгляд выше, он увидел бы над ее головой нимб. Но самое пугающее в них была радость и искренность, с которой она рассказывала какую-то странную скучную историю. На эти несколько мгновений Чонин совершенно забыл обо всем. Никогда в жизни не видел подобных глаз. Только в детстве, когда впервые взглянул в зеркало в ванной. Его глаза были такими же беззаботными и искренними.       Как отрезвляющая пуля в голове, тут же возник образ собственных глаз, которые он, к сожалению, и в тоже время к счастью, видел каждый день перед собой. Собственные глаза всегда являлись для него идеалом и лучшей частью во всем теле. Но теперь все, чего ему хотелось, это снова получить этот озорной и невинный блеск.       Он наклонился к гостье немного ближе, что выглядело так, будто ему искренне интересно слушать, в то время как сам рассматривал блеск в ее глазах, словно абориген, увидевший огонь. Его губы немного приоткрылись от удивления, когда смотрел на нее, пытаясь понять, как ей удалось сохранить это в своих глазах и оказаться здесь. ー И так мне пришлось просить моего соседа помочь мне с этим… Это было так неловко.       Даже какую-то историю, которую юная леди называла неловкой, она рассказывала так, будто это очаровательная забавная история. Внешне на леди она совсем не походила, но ее глаза говорили за нее все. Короткие волосы, словно у мальчишки, несуразные веснушки, да и в целом не слишком опрятный внешний вид, за исключением чистых глаз и рук, говорили о том, что уберечь невинный блеск в глазах было непросто.       Ему не было интересно, какая у нее судьба или через что ей не посчастливилось, или посчастливилось пройти за ее короткую жизнь. Все что волновало Чонина, это то, как вернуть себе этот блеск. Только сейчас он осознал насколько тусклыми были его глаза все это время. Практически матовыми. Отсутствие жизни, вот что на самом деле было пугающим в первую очередь.

Я хочу эти глаза… Хочу этот взгляд…

      Словно капризный принц, он нахмурился и откинулся обратно на спинку дивана. Не должно было в этом мире быть глаз краше, чем его. Как заполучить ее глаза Чонин понятия не имел. Но знал, что такими беззаботными они будут не долго. Почему все должно быть так несправедливо? Почему такие красивые глаза не принадлежат ему? Когда его собственные глаза лишились этого самого блеска? А самое главное: как его вернуть?..       Практически обиженный на нее, Чонин как всегда повел гостью в подвал поместья. Она была так наивна, что даже не удосужилась задаться вопросом почему они идут туда. Лишь продолжала лепетать словно болтливый ребенок про то, как она приехала в этот город, и о том, как скоро снова поедет навестить свою маму, чтобы та не волновалась за нее. Со временем Чонин возненавидел ее всем своим сердцем. Такая болтливая и надоедливая, так еще и имеет то, чего ему никогда не вернуть. В глубине души он понимал, что это так, но не хотел в это верить.

Быть может все еще можно изменить?..

      Надежда всегда умирает последней, но сегодня в нем определенно умерло что-то и начало активно гнить, добавляя его душе еще больше желчи и ненависти. Страшно было снова смотреть в зеркало, зная, что на него будут смотреть глаза мертвеца. А в будущем возможно и в буквальном смысле… ー Она так волновалась за меня, когда я собралась ехать сюда… Сказала, что, мол, из-за моей наивности я могу попасть в беду…       Глубокая обида в облике юного голоска разрывала его изнутри и так сильно раздражала, что спускаясь по лестнице, он пропустил девушку вперед и тайком надеялся, что в темноте она споткнется и повалится вниз кубарем. И только подумав об этом, даже не сразу заметил, как собственные руки тянутся вперед. Практически оголенная спина девушки, одетой в легкую майку, находилась прямо в сантиметре от его ладоней. Зрелище ужаснуло Чонина и взбудоражило одновременно. Мысленно он говорил себе то, как ему жаль, что хотя бы подумал о том, чтобы сделать это, и как это неправильно. В то время как руки замахнулись и с силой толкнули юную леди вперед, она только успела испуганно вздохнуть.       Он не делал этого. Он не делал этого. Ни в коем случае. Он не убийца и не мог поступить подобным образом с гостьей. Никак никак. Это был не он. Это были его руки. Он ведь сумасшедший. Совсем не ведает, что делает. Нет нет… Не он. Не он это сделал. Пускай и сумасшедший. Но сделал не он. Никак не он.       Несколько раз с грубым хрустом ударившись о ступеньки, девушка скатилась к самой двери. В темноте Чонин плохо видел, но, кажется, череп она разбила практически сразу. Значит не мучилась. Значит он ни в чем не виноват. Он и не был. Это ведь не он сделал.       Когда ее безжизненное тело повалилось на всегда запертую дверь, та слабо подалась внутрь, заставив и без того перепуганного Чонина подскочить на несколько ступеней вверх. Вот-вот. Точно не он сделал. Дверь ведь была открыта. Значит точно не он. Это все Крис. Из-за него все проблемы. И это сделал именно он.       Глаза немного привыкли к темноте, и окровавленное лицо девушки стало более ясным. Несмотря на свой страх, что не давал ему подойти слишком близко, Чонин все-таки спустился на пару ступеней, только для того, чтобы взглянуть в ее глаза и проверить, все так же блестят они или нет. Готов был поспорить, что точно нет, но все никак не мог разглядеть. Точно видел, как она прикусила язык до крови, практически даже откусила его себе, наверное потому что слишком много болтала. Видел гематомы на ее лице, руках и ногах. Переломанных ногах, что походили на сломанные палки, из которых торчали безобразные кости. Сделав неуверенный шаг на ступень еще ниже, он немного наклонился, но тут же отскочил назад из-за того, что тяжелое безжизненное тело полностью упало на пол, сделав щель в двери больше. Впервые страх не сковал его ноги, а наоборот, заставил как можно скорее убраться отсюда. Несмотря на несоразмерное желание увидеть ее глаза, его ноги шустро побежали вверх по лестнице, боясь остановиться или обернуться.       После непредвиденной пробежки дыхание заметно участилось. Остановился Чонин только когда дошел до столовой, в гостинную возвращаться не стал, там все еще мог быть ее запах, напоминающий о том, что он натворил. То есть… То, что он увидел. Ужасно страшно из-за того, что это снова могло стать той ошибкой, за которую ему придется платить. Пальцы неосознанно коснулись шрамов на плече, скрытых под плотной тканью водолазки. Сегодня он не решился надевать свои любимые воздушные блузы. И боялся, что больше никогда не сможет надеть их.       Свободной рукой он аккуратно опирался о стол, смотря в сторону коридора. Там… Где-то там, в глубине подвала снова раздавалось голодное рычание, источник которого был словно прямо в его голове. Чтобы немного успокоить себя, Чонин взглянул на окна, занавешенные плотными шторами, наконец они были на месте. Но стоило ему только на мгновение отвернуться от дверного прохода, вместо успокоения это сердце практически сломало ему ребра своим ударом. Страх, что прямо сейчас в проходе кто-то появится, заставил его снова уставиться перепуганными глазами на дверной проем. Выходить было страшно, но из столовой в коридор вела лишь одна дверь, а та, что была позади Чонина, вела в гостинную. Своими же собственными страхами запер себя в столовой и теперь думал лишь о том, чтобы не провести здесь всю ночь. Он уже был достаточно унижен тем, что его как непослушную собаку держат на коротком поводке в его собственном поместье, не давая и грамма воли. А теперь еще и придется ночевать не в своей мягкой постели, а на стуле в столовой. И несмотря на весь свой страх, мысли Чонина действительно были о таких пустяках, которые, как ему кажется, унижают его достоинство.

Подобные вещи явно не то, о чем необходимо волноваться в первую очередь, находясь в положении теоретической жертвы, как минимум в своих глазах так точно.

      Но то, над чем именно волноваться, ему было не шибко то важно, главное сам факт того, что он взволнован и напуган, ведь только так он может придерживаться своего образа несчастной жертвы судьбы своей. Если он напуган, то все идет не так, как он планировал, а значит никак не виноват в произошедшем, даже если вина далеко не косвенная, не говоря уже о безвинности.       Не отводя взгляд от дверного проема и света в коридоре, Чонин сел за стол, на свое любимое место в центре. Живя в одиночку, он мог садиться куда угодно, испробуя каждое место хоть каждый день, или каждый раз, когда садится обедать, но гордость никогда не позволяла ему сесть ни на один из других стульев кроме того, что в одиночестве стоял в самом центре, впереди. Ведь он хозяин этого поместья, и он один имеет право сидеть там. Ежели там сидит не он, значит кто-то другой имеет право сесть на это место? Нет… Такому не бывать.       Часть вида на дверной проем теперь ему загораживала ваза с цветами, которую он поставил пару дней назад. Та самая омерзительная ваза, терпеть которую он уже не мог, тем более в такой неудачный вечер. Цветы за пару дней стали выглядеть немного тоскливо, но от этого не перестали быть такими же прекрасными, как и ранее. От этого стало даже немного обидно, думал, что за эти пару дней цветы завянут и потеряют свою красоту, а в итоге сам потерял ее не по своей воле. Какие-то цветы были снова впереди…       Во всей суматохе последних дней Чонин совсем забыл о голоде. Первое время это давно ставшее привычным чувство совсем не волновало его. Но кажется снова настал тот момент, когда живот начинало неприятно резать. С уст сорвался недовольный стон, пока взгляд был уставлен на цветы. Сегодня он совсем ничего не ел, так как был совсем не в настроении с самого утра. Да и аппетита, вероятно, не будет еще долгое время, особенно если эти шрамы на собственном теле будут продолжать попадаться ему на глаза. Так не хотелось снимать водолазку… Но провести в ней вечность, к сожалению, тоже нельзя.

Как же хочется есть…

      Так давно он не думал об этом… И предпочел бы не думать и дальше. Проблем в жизни и так не мало, почему он еще обязан заботиться о том, чтобы не умереть от голода? Об этом аристократ думать не должен… Это обязанности его прислуги. Ах да… Точно.       Взявшись за живот, Чонин расстроенно уткнулся лбом в стол, уже представляя, как стоит ему только поднять голову, перед ним, за другим концом стола, будет Кристофер. Все такой же голодный, так как теперь его потребности стали больше. Стали ли они больше, он не был уверен, во всяком случае пытался морально подготовиться к этому. С двоими людьми за вечер он не справится точно… А если привести сначала одного человека, а на следующий день другого?.. Нет… Нет… Это тяжело…

Чертов голод…

      Он снова жалобно простонал, зажмурив глаза. Еды дома не было, из-за чего в голове стали всплывать воспоминания о теплом вкусе крови и свежего мяса. Пытаясь выбить их из своей головы, Чонин ударился лбом о стол, но ничего не изменилось. Пришлось открыть глаза, чтобы хотя бы не видеть перед собой эти мелькающие картинки.

А ведь она сейчас где-то там… Внизу…

      Он снова ударился лбом о стол. Не было хуже идеи, чем прямо сейчас вернуться в подвал. Это все равно, что добровольно броситься в вольер к голодным волкам с бешенством. И тем не менее, голод продолжал давить на него с неимоверной силой, чего не было давно. С того самого момента, как он сорвался… Сорвался…       Чонин раздраженно проскулил. Приподняв глаза от безысходности, перед его взором снова возникли эти цветы. Нервно стиснув зубы, он протянул руку к ним, но чтобы достать до вазы, пришлось немного привстать со своего места. Теперь в голове уже не было никаких мыслей, и почему-то это не радовало. Кончики пальцев коснулись края вазы и перевернули ее на стол, вся вода мгновенно вылилась и впиталась в дорогую скатерть. В ушах снова послышалось голодное рычание, будто все происходило прямо перед его носом. Он раздраженно кусал губы, подтягивая цветы слабой рукой ближе к себе. Сжав их в руке, Чонин неуверенно приоткрыл рот и поднес раскрывшийся бутон к губам. Тяжелое дыхание, вызванное тревогой и нервозностью, касалось нежных невинных цветков. Длинный красноватый язык высунулся изо рта словно голодная змея, проходясь кончиком по такого же цвета лепесткам в попытках слизать пыльцу. Сначала он был осторожен и нежен, еле касаясь цветка и оставляя на нем влажный след своей слюны. Но когда голод начал брать свое, а рычание в ушах превратилось в звуки разрывающих плоть зубов, кончик языка проник чуть глубже между лепестками к самой сердцевине. Горьковатый вкус пыльцы никак не мог насытить его, а рычание вперемешку с мясными укусами заставляло его перейти границу. И все же пока он продолжал терпеть, подавляя в себе это странное животное желание. Проходясь языком между мягких лепестков, Чонин все сильнее прислонял его к лицу, практически полностью погружаясь в него. От нетерпения глаза практически закатывались, а тяжелое дыхание все больше грело цветок. Очередной укус в его ушах эхом отразился на его языке вкусом крови, фантомным и таким желанным, что не прошло без следа. Зубы словно автоматически сомкнулись на нескольких невинных лепестках, тут же повредив их, и больше остановить себя он не мог. Резким движением головы оторвав несколько лепестков от бутона, мысленно представлял, будто это сухожилия на хрупкой шее, и сладко простонал, запрокинув голову назад. После чего снова жадно зарылся в цветок языком, слизывая горькую пыльцу, и еще раз укусил, практически чувствуя, как острые зубы впиваются в нежную плоть болтливой леди. Прожевывая лепестки,, наслаждался каждой капелькой сладкого сока, что изливался из них и без доли сомнения проглатывал. Голод становился только сильнее, собственные стоны смешивались с рычанием, словно Крис был где-то за спиной, но даже если это было так, сейчас он слишком занят. Очередной укус раздался в голове как нежное вкусное мясо, еще лучше тем, то что было у господина врача. С каким же приятным хрустом, оказывается, хрустит трахея… Он никогда не делал ничего подобного… Никогда… Как же все это любопытно. Так хотелось зайти дальше, не останавливаться на шее, даже несмотря на то, как аппетитно она хрустит. Сердцевина бутона треснула между зубов, насыщая Чонина все больше и больше, и в тоже время дразня его животными фантазиями. Несколько других бутонов уже были полностью съедены, как и шея, как и плечи, все также как было с господином врачом. Где-то там в подвале лились реки крови и кто-то наслаждался свежим молодым мясом. Голодные зубы с хрустом разгрызли жесткие стебли, что напоминали ему то, как раскалывались кости, которые он видел там внизу. Как же хотелось почувствовать настоящую кровь… Нельзя сорваться, но соблазн также велик, как и опасен. Стоит ему только сунуться туда, сам попадет в пасть и пропадет навсегда без чувства утоленного голода и с вечным животным желанием испить крови. Хныча на весь дом, Чонин безжалостно разрывал зубами букет в своих дрожащих руках, пытаясь сдерживать себя, но простые нежные поглаживания языком никак не могли даже немного избавить его от дикого желания укусить кого-нибудь. С каждым резким укусом стол трясся все сильнее, из-за чего дрожала несчастная ваза, приближаясь к краю. Голод и желание брали свое, обе руки сжимали невинные цветы, прижимая их к лицу, пока зубы разрывали красные лепестки и крепкие стебли, что царапали его изнутри. Непослушные бутоны соскальзывали с зубов, словно скользкая кожа, не дающая прокусить себя, из-за чего Чонин раздраженно пнул стол бедром. Тогда ненавистная ваза, опасливо покачнувшись, наконец свалилась на пол, разбившись на десятки осколков. И это ни на секунду не остановило голод Чонина, что продолжал думать о свежем теле, которое он собственными руками столкнул с лестницы и пожирал по несправедливо скромным кусочкам.

Чтобы склеить разбитую вазу, нужно приложить немало усилий… Собрать все осколки, очистить их от пыли и, нанеся прозрачный клей, совместить все кусочки в верном порядке, бережно придерживая каждый из них, пока клей не высохнет. И даже после этого ваза никогда больше не сможет служить так, как раньше… Ей можно будет лишь любоваться, но никогда нельзя будет снова налить воды и поставить цветы.