IV

Наши дни

      Машина Влада резво неслась по улицам и проспектам на выезд из города. Из-под быстрых колёс брызгами вылетали грязь и лежалый снег. Зиму окружающая обстановка напоминала мало — скорее, очень холодная и затянувшаяся осень; если бы не ёлки и гирлянды, которые всё ещё были во многих домах, то существовал риск вообще не заметить Новый год. Это было как в той песне — в городе тепло и сыро, а вот за городом господствовала зима.       За городом лежал снег — крепкий, скрипучий, кристально белый, причудливо разукрашенный бликами ночных фонарей. Всевозможный прогресс, многочисленные пробки и толпы вечно раздражённых и спешащих людей словно прогнали зиму из города, но те, кто выбрал уединение за пределами мегаполиса, были вознаграждены: зима дарила им свои красоты.       Небольшой посёлок в нескольких километрах от Москвы; пять улиц, на каждой примерно по десять домов. И хоть нельзя было сказать, что все соседи знают друг друга в лицо, но все они точно знали, что в крайнем доме по улице Тисовая, где табличку с номером дома в клюве держит причудливая сова, жила очень необычная семья. И нет, это были не Дурсли, а супруги Александр Шепс и Виктория Райдос.       Саша изначально был против того, чтобы жить в Петербурге, уверяя, что он и года не выдержит просто повесится в атмосфере этой вечной депрессивной достоевщины. И Виктория последовала за ним, потому что таковы были её убеждения, её вера и её правила — женщина следует за мужчиной. На свой страх и риск она вернулась в Москву, город, пропитанный запахом её собственных пороков и едва однажды её не загубивший. Сначала они худо-бедно умещались вчетвером в небольшой Сашиной двушке, но потом, когда Вика забеременела в третий раз, было решено переезжать. Так они оказались в нескольких километрах от мегаполиса на самой крайней улице под названием Тисовая.       — Вик, давай сменим фамилию, будем Дурсли! — смеялся Саша первое время.       — Держи обои, Дурсль — сейчас отвалятся! — кричала она в ответ, глядя куда-то вверх, на мужа, стоящего на стремянке.       — Дурсли жили в четвёртом доме, а не в тринадцатом! — крикнула Варвара из соседней комнаты, заслышав разговор матери и отчима.       — Мы лоханулись с номером дома, Вик, — засмеялся Саша.       

***

      День был очень тяжёлым: духота в Готическом зале, неудобная одежда, Вика, которая не могла и пяти минут усидеть на месте, норовя устроить какую-нибудь катастрофу… Даже когда они приехали домой, девочка настолько перевпечатлилась, что никак не укладывалась спать до полуночи. Вика и Саша по очереди испробовали абсолютно все ритуалы, которые обычно проделывали вместе с дочерью перед сном, и уже были готовы переходить к ритуалам магическим, но в первом часу малышка наконец сдалась и закрыла веки. В попытках укачать двухлетнюю дочь они напрочь прогнали от себя свой собственный сон и, не сговариваясь, решили выпить на кухне крепкого чая, решив не рисковать с кофеином.       Они не зажигали свет; достаточно было луча луны, что серебряной нитью падал на пол, и создавалось впечатление, будто бы кто-то разлил молоко, и бликов фонарей, светивших холодно, но достаточно ярко.       Вика сидела на стуле, забравшись с ногами, согнув их в коленях. Из одежды на ней была только длинная растянутая до безразмерности старая Сашина майка. Из приоткрытого на проветривание окна в спину ударял морозный воздух. Ведьма ёжилась, но окно не закрывала — духота, царившая в Готзале, всё ещё не отступала, пару раз вызвав даже приступ тошноты.       Металлический звук, который раздавался где-то рядом, свидетельствовал о том, что уже около часа ночи, но тяжёлые мысли просто не давали положить голову на подушку. Ведь они оба поняли, кто скрывался за дверью, а вернее, кем была та невошедшая…       — Авокадик шатается, — тихим голосом произнесла Вика. Саша, который подошёл к окну, чтобы наконец закрыть его, обернулся.       Перед Викой на столе стояла чашка объёмом около пол-литра. В темноте было не разглядеть рисунка, но Саша прекрасно знал, что на белом фоне в разброс изображены половинки авокадо и написано слово «love». К этой кружке прилагалась деревянная крышка с ручкой в виде половинки авокадо и ложка, которая почти сразу потерялась. Саша подарил жене эту кружку около двух лет назад, когда только родилась Вика, а Гавриила накрыли все прелести кризиса трёхлетнего возраста, и тогда жена как-то пожаловалась, что просто не успевает пить горячим свой чай.       — Я никак не могу спокойно попить кофеюндрик, — сетовала женщина, укачивая на руках младенца.       В этом и состояла магия, которую хотел сотворить для неё Шепс — крышка предназначалась для того, чтобы подольше сохранять тепло напитков внутри. А сейчас Вика сидела и, внимательно куда-то всматриваясь, теребила пальцами половинку авокадо, прикрепленную к крышке сверху.       — Авокадик шатается, — повторила она, и в голосе Саша услышал горечь, словно речь шла не о пластиковой фигурке.       Ведьме в тот момент казалось, что шатается и её третий, самый желанный и самый тяжело выстроенный брак. Ещё немного, и всё полетит к чертям. Она ведь прекрасно осознавала, что они оба наделали, поддавшись внезапно вспыхнувшим чувствам. Она разрушила свой брак с человеком, от которого родила двух старших детей. Он разрушил свои отношения с Мэри. Эстонка не только не выиграла битву, она ещё и оказалась брошенной своим первым мужчиной, возможно, в один из самых тяжелых периодов в своей жизни. Ведьмам было открыто гораздо больше граней мира, чем простым смертным, и она прекрасно знала: за всё придётся платить. Высшие силы не дают безвозмездных даров. За счастье, которое она испытывает, просто держа его за руку, неминуемо придёт расплата, и никто не говорит, что она не будет жестокой. Бумеранг уже в пути, он прилетит и больно ударит. Эстонка вернулась.       — Ты же понял, кто был за дверью? — спросила она, продолжая сосредоточенно смотреть на пластиковую фигурку на деревянной крышке.       — Конечно, понял, — честно признался он. — Было бы странно, если бы я не почувствовал её энергетику после всего, что между нами было, — ответив, Саша продолжал глядеть куда-то сквозь холодное стекло на объятый темнотой ночи посёлок. И вдруг произнёс: — Не мы одни её почувствовали — она тоже нас почувствовала. Наверное, поэтому и не вошла…       — Но если передумает, если придёт?       — Пусть приходит, — дернул плечом Шепс, хотя в глубине души ему тоже не хотелось их столкновения, но, скрыв волнение, он опять заговорил: — В конце концов, Игнатенко и Егорова, бывшая и нынешняя Гецати, тоже стояли в одном Готзале. Ничего же не случилось…       — Именно поэтому Соня и ушла. — Она потёрла одну ладонь о другую.       — Вот именно — Соня ушла, а жена Гецати осталась. — Он наконец оторвал свой взгляд от чарующего зрелища — за окном пошёл снег. Ни машин, ни людей — просто мягко падает снег, словно кто-то посыпает землю сахарной пудрой. — Так что пусть она приходит, пусть уходит, но ты останешься. Ты — моя жена.       Викина рука потянулась к пачке Сашиных сигарет, преспокойно лежащих на краю подоконника. Чтобы дотянуться, она даже спустила ноги на пол, но длинные мужские пальцы перехватили её.       — Не надо, — прошептал он, и она послушалась, убрала руку.       Она курила, когда их отношения только начались. Их первых поцелуй горчил ментоловой сигаретой… Потом забеременела Захаром — бросила, и ему ужасно не хотелось, чтобы возможное столкновение — с её бывшей соперницей? с его бывшей девушкой? — с Мэрилин вернуло её пагубную привычку.       Виктория обернулась, тёмные зрачки блестели. То ли блики фонарей отражаются, то ли слёзы. Слёзы?       — Вик…       Он взял соседний стул, придвинул его, сел напротив и просто смотрел на неё, любуясь. Вот она, настоящая — без грамма косметики, без неудобных платьев и жмущих туфель. Босая, нагое тело прикрыто только лишь растянутой футболкой. Волосы, что после душа, который она приняла около часа назад, высохли как попало, и усталость прожитого дня на кончиках ресниц.       Но как же он обожал такие моменты, когда в непрерывной суете энергичных будней им удавалось так посидеть вместе на кухне, чтобы он мог вот так смотреть на неё. Видеть в серебристом свете луны все изъяны, морщины и неровности кожи, складку на шее и давно несовершенное тело, совсем не упругую грудь… Когда волшебство гримёров заканчивалось, камеры выключались и софиты гасли, она становилась самой обычной женщиной, совсем не совершенной, но Саша любил все её несовершенства, изъяны и недостатки. Они казались ему чем-то по-настоящему чудесным. Да, кожа вокруг глаз затянулась паутиной морщин, но глаза всё ещё лучились искрами неутолимой жажды жизни и умели искренне смеяться. Она для него была его домом, его опорой и тишиной.       Шепс заботливо принялся греть её руки в своих. Он тоже не хуже неё всё понимал про законы мироздания, всевозможные бумеранги и счёт, который в конце пути обязательно выставят каждому. Сбежать, не заплатив, не получится.       Он был молод, в нём кипела кровь, он был свободен и жил по принципу вседозволенности; он изменял, ему изменяли, он мог встречаться сразу с несколькими девушками — в общем, брал от жизни всё, что та ему давала. Потом появилась эстонка. Чувства к ней отличались от всех, что он испытывал раньше. Он любил её нежной любовью, как маленького ребёнка, хотел показать ей мир, посвящал все стихи, хотел построить будущее, хотел вместе с ней воздвигнуть четвёртый Рим. Они были похожи так же, как и различны, и он был уверен, что они вместе если не навсегда, то надолго.       Вика пришла внезапно, вопреки всему, что ей мешало по пути — сомнения, стоит ли оставлять маленькую дочь так надолго, стоит ли идти в проект — ведь на «ширме» она не смогла убить змею, — и стоит ли продолжать… Она пришла. И неожиданно принесла с собой тишину.       Саша не сразу это заметил. Он слишком долго жил в постоянном гуле чужих голосов, будь то фанатки, что бегали за ним на улице, просили сфотографироваться или дать автограф, или мертвые, которые, кажется, ни на секунду не замолкали, просили о помощи — просто медиум научился их не слышать. Он пропускал через себя всю боль, трагедии и слёзы людей. Его разрывало на куски и снаружи, и изнутри, но пришла она, и исчезли все звуки. Просто, сидя рядом с ней, он слышал вожделенную тишину. В чёрной глубине глаз он видел что-то сокровенное, тайну, которую смог постичь неожиданно даже для самого себя. Она пришла и даровала беззвучие, и он слушал его, словно жестокий прокуратор, прощённый в ночь на воскресенье.       Саша пытался, правда пытался не давать этому чувству вырасти, пытался думать только о Мэри, но не сумел прогнать жрицу культа предков из мыслей. И вот уже несколько лет позволял ей беречь его сон — но, похоже, в ближайшие дни сна не предвидится…       — Вик. — снова произнёс он, привлекая внимание жены, — что такое?       — Да так, — отмахнулась она, почесав лоб и обнаружив, что над бровью снова возник предательский прыщ — он всегда появляется с наступлением холодов. — Просто у вас были очень яркие отношения. Ты ведь и правда любил её…       — Любил, — согласился медиум, даже не пытаясь спорить, да и к чему — как ни крути, это очевидный факт. — Но и ты любила своего мужа. Мы оба кого-то любили, наши пути пересечься и не должны были, но потом случились пять секунд…       — Те самые пять секунд, которых хватает, чтобы влюбиться, — улыбнулась Виктория и наклонила голову; волосы упали на лицо.       — Те самые пять секунд, — согласился Саша, — когда ты смотришь на человека и понимаешь, что он — твоя Римская империя…       — Она на десять лет моложе меня... — Ведьма снова провела пальцем над бровью.       Саша гордился тем, что его жена была достаточно мудрой в вопросах брака женщиной, поддерживала патриархат и идею того, что сначала тарелку супа стоит налить мужу. У неё была достаточно высокая самооценка и уверенность в себе, но при всем при этом где-то внутри её стержень всё-таки точил маленький червячок, незаметно день за днём истончая уверенность. Общественные ярлыки то и дело прилипали на неё, как грязь к подошве ботинок. А он всё пытался, но так и не смог понять, почему, когда мужчина старше женщины — это нормально, а когда женщина старше своего мужа — это что-то из ряда вон. Почему в определённом возрасте женщины, когда её девичья красота так или иначе уничтожается временем, принято менять её на более молодую, с более упругим телом и более идеальным лицом? И главное, мужчинам грозят пальчиком: «Ай-ай-ай, так нельзя», но всерьёз не упрекают, в то время как женщине всё время пеняют: «Вот ты старше его — однажды он найдёт молодую и будет изменять».       Да, конечно, в этом всём есть и доля его вины — слишком часто в разных интервью с нахальной улыбкой он произносил:       — Девушка — постоянная? — и добавлял: — Да, изменял, и мне изменяли…       Хотя на самом деле он просто был честным на тот момент времени, но сказанного не воротишь, а раз изменял, то может и снова.       — Вик, ну....       — Она моложе меня на десять лет. Она ещё может родить тебе ребёнка, а я уже не могу, — она ткнула себя пальцем в грудь, и по щекам покатились редкие слёзы. — Мне и так повезло родить Вику....       — Вик, стой! — Саша стёр с её лица солёные дорожки подушечкой большого пальца. — У нас есть дети, и, поверь, их достаточное количество.       Саша вздохнул. Ему этого не хотелось, но, чёрт побери, он оказался прав: вот он, тот маленький червячок общественных мнений, та самая грязь на подошве ботинок.       Он взял её за руки. Между ними существовало негласное правило никогда не применять способности друг к другу, и, следуя этому правилу, он внимательно посмотрел на неё в надежде, что она сама ему расскажет всё, что её тревожит.       — Вокруг тебя вечно толпы фанаток, они молодые и то и дело кричат: «Я хочу от тебя ребёнка!»       — Пусть кричат, — держа её за руку, он потянул на себя, вынуждая её встать со стула, и подвёл к окну так, чтобы свет, который из него лился, осветил её лицо до каждой мельчайшей черты, а потом, убрав со лба непослушную прядь волос, произнёс: — Ты красивая. Ты очень красивая! Пусть кричат, пусть хотят, а я иду домой и помогаю Захару с китайским, а Гавриилу с испанским… И вообще, ты можешь мне сказать, зачем дети учат такие ругательные языки?       Райдос брызнула смехом.       — Если ты хочешь, чтобы и Вика изучала иностранный, то пусть это будет какой-нибудь французский, он хотя бы красивый…       Вика опять засмеялась, и он понял, что эффект достигнут — она отвлеклась от мыслей, на щеках проступили ямочки. Саша приподнял её и усадил на подоконник, а в следующую минуту впился губами в губы. Сильная рука легла на затылок и неторопливо притянула к себе. Она тоже вовлеклась в поцелуй, она впитывала в себя влагу его губ, надеясь, что наконец сможет утолить жажду и унять любую боль. Саша тем временем уже спускался губами по подбородку к шее, плечам, уткнулся носом в плечо — кожа её пахла персиком и миндалём.       — Этот запах ведьмы… — прошептал он ей в ухо.       — Саш, — прохрипела женщина, выгибаясь навстречу ощущениям.       Услышав своё имя, мужчина отстранился и поднял глаза.       — Я устала... — День был слишком напряжённым и долгим, и не так уж много времени осталось до следующего будильника. Вика не понимала, есть ли в её организме энергия для близости с мужем.       Саша ещё раз внимательно посмотрел на супругу. Не нужно обладать сверхспособностями и прибегать к магическим ритуалам, чтобы прочитать эмоции человека, с которым проживаешь жизнь. Да, она и вправду очень устала. Усталость легла тенью на лицо и застыла на кончиках ресниц, но в то же время он чувствовал, как от его ласк где-то в низу её живота завязывается тугой узел, вызывающий первородные желания, и эти два состояния отчаянно борются в ней.       — Мы остановимся в любой момент, хорошо? — прошептал он ей на ухо, гладя ладонью по щеке.       В знак согласия она прикрыла глаза.       Саша, проводя по бёдрам жены, приподнял вверх край своей футболки, достающей ей почти до колен, а затем руками развёл её сжатые ноги в стороны.       — А Виктория сегодня без нижнего белья, я видел, — передразнил он свою собственную фразу, сказанную в Готзале прямо на камеру.       Она вздрогнула и шумно выдохнула, чувствуя, как холодные пальцы неторопливо проводят вверх по чувствительным складкам, и плавное движение вверх-вниз повторяется до тех пор, пока с её губ не срывается первый еле слышный стон.       — Дети, — вдруг прошептала она.       — Они на втором этаже, мы на первом, и они уже спят.       Прикрыв глаза, она ощутила, что сейчас её касаются совсем не пальцы — по промежности скользнула головка возбужденного члена.       — Посмотри на меня, — произнёс Шепс низким голосом, и Вика разомкнула веки. Их глаза встретились. Он смотрел пронзительно куда-то в самую глубину. Тугой узел в низу живота с треском разорвался — её всегда сводил с ума этот взгляд. Она шумно выдохнула, чувствуя, как он погружается в неё медленно, по сантиметру.       Саша в эти мгновения ощущал, что она пропускает его в себя не тяжелее обычного. Возбуждение было не таким сильным, и плоть изнутри сопротивлялась, неохотно растягиваясь под давлением возбуждённого органа.       — Больно? — Сашины глаза глядели внимательно, пронзительно, чтобы не слукавила.       — Немного, — сглотнула она.       — Остановимся?       — Нет, — отрицательно покачала головой. — Продолжай, пожалуйста, сейчас пройдет.       — Уверена?       Саша приподнял её лицо пальцами за подбородок, вынуждая смотреть в глаза — и правда, в них одна лишь уверенность и толика боли, приносящая скорее наслаждение, нежели дискомфорт.       «Если будет неприятно…»       «Я тебя остановлю» — синхронно прочли они в глазах друг друга.       — Смотри на меня, — низким голосом проговорил он и начал медленно двигаться, держа руки на её бёдрах, а она обеими руками ухватилась за край подоконника.       Сегодня он к ней почти не прикасался, не стимулировал чувствительных точек, не делал ничего из того, что ей так нравится, что помогало ей быстрее достичь оргазма — только руки сжимали бёдра.       Саша двигался очень медленно, и она чувствовала в себе каждый сантиметр его разгорячённой плоти снова и снова; ещё он смотрел и ласкал её взглядом. В этом взгляде было всё: безраздельная любовь, безудержное желание и восхищение — так смотрят на что-то самое драгоценное, чем дорожат и что ни за что не хотят потерять. И вот еле уловимая боль растворилась в ощущениях…       Она чувствовала, как напряжён член внутри неё, как он давит на плоть, как заставляет растягиваться. Даже теперь он не ускорялся, чтобы быстрее достичь разрядки, которая и так уже близилась, а продолжал медленно двигаться и всё так же смотреть на неё.       — Мне всё равно, кто войдёт в Готический зал. Мне нужна ты. Мой четвёртый Рим…       Она подалась вперёд, крепко обнимая и шепча на ухо:       — Кончи...       — У-у, — покачал он головой, — знаешь, я обожаю смотреть, как работают женщины-медиумы, — прошептал он и потёрся щекой о её щеку, — а ещё люблю, когда они кончают…       — Кончи, — Вика сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло.       На его лице появилась довольная улыбка, которую она хорошо видела в лунном свете, льющемся из окна. Он совершил ещё несколько движений, таких же тянущих и медленных, а потом сильнее прижал её к подоконнику за бедра и с наслаждением простонал, запуская пальцы ей в волосы:       — Викулечка...       Они были сейчас одним целым, и Вика, тоже ощутив эту волну, накрывшую его, обняла, тесно прижавшись, и уткнулась носом в плечо — она делала так почти всегда, ещё с момента их первой шалости под лестницей десять лет назад...       — Замри, — попросила она, и он обнял её крепче, не покидая её тела. Так прошло несколько минут, после чего он всё-таки отстранился и, глядя в глаза, спросил:       — Ещё?       Секунду поколебавшись, она снова в знак согласия прикрыла глаза, а через минуту почувствовала горячий язык, проникающий туда, где ещё совсем недавно она ощущала всё его естество. Буквально трёх минут оказалось достаточно, чтобы на сей раз уже её накрыла волна оргазма.       Взяв плед, который всё это время лежал на одном из стульев, Саша завернул в него жену и на руках понёс в спальню. Там, на мягкой кровати, она сжала в кулаке уголок одеяла и, уже погружаясь в сон, услышала, как в душе течёт вода...