XVI

      Мэрилин сидела на кухне, не зажигая света. Было уже далеко за полночь, апрельская ночь наполняла комнату звуками, проникающими сквозь открытое окно — шелест листвы на ветру, громко мяукающие дворовые коты, чей-то громкий разговор под окном и обрывки разных песен из салонов автомобилей, летящих на скорости. И ей бы провалиться в тишину, но у эстонки не было сил, чтобы подняться, закрыть окно, а ещё лучше — наконец пойти спать. Она словно срослась со стулом, на котором сидела.       Она убеждала себя и окружающих, что сильная личность, но сегодня, когда довелось увидеть своего бывшего, лицезреть, как он проводит время со своей семьёй, сил на борьбу, кажется, не осталось. Это зрелище высосало её всю, до самого дна.       Она хотела детей, он хотел свободы — разве не поэтому они расстались? Мэри снова и снова в поисках ответа на этот вопрос перематывала ржавую плёнку памяти — ещё немного, и она зажуётся и будет порвана безвозвратно. Но одно всё же не давало покоя: почему всё, о чём она мечтала, есть у него? Да не просто есть, а с женщиной, отнявшей у неё победу, к которой она так стремилась! В чём замысел неба? Почему он счастлив без неё? Почему у неё больше нет права подойти к нему, обнять, да с такой силой, чтобы его худые кости захрустели. Почему она готовит ему завтрак, делит с ним постель и выслушивает, как прошёл его день, почему она?!       Вопросы прибывали, но ответов не было; ещё немного, и её засыплет, словно обломками дома, рухнувшего в результате землетрясения, а при условии, что в этом городе она совершенно одна, вряд ли кто-то станет её искать. Эстонка снова и снова против собственной воли просматривала эту идеалистическую картину на площадке и хватала ртом воздух.       И здесь, на пустой кухне, шумной апрельской полночью, пришло время признаться: он так и не стал для неё чужим человеком — он всё ещё родной, и, если быть совсем честной, то на самом деле она приехала сюда не для того, чтобы выиграть «руку», а для того, чтобы вернуть его. Но сегодняшняя сцена, которую она наблюдала, лучше всяких слов говорила: он счастлив со всем, что имеет. Он никогда её не бросит, даже если она уже старая, даже если у неё уже климакс. Он её не бросит.       Землетрясение в душе и вправду случилось: её действительно завалило обломками прошлого, но она не станет кричать, звать на помощь, а просто закроет глаза и поплывёт по течению.       

***

      Это была вторая половина декабря две тысячи шестнадцатого года. Это было почти десять лет тому назад.       В то утро Мэрилин проснулась раньше будильника. Рыжая зевнула, потянулась и, спустив ноги с кровати, нащупала тапочки. Сегодня ей предстояло сделать то, что ещё никто до неё не делал, а именно — в третий раз стать финалисткой «Битвы экстрасенсов». Сегодня — день съёмок финала.       Она прошла в ванную, посмотрела на себя в отражении зеркала сквозь грязные разводы от капель воды. С этими съёмками ритм жизни был таким бешеным, что убираться времени практически не осталось.       Посмотрела в зеркало, улыбнулась себе, хоть улыбка вышла вымученной и натянутой. Сегодня у неё внутри не было ни волнений, ни тревоги. Она откуда-то заранее знала, что снова будет второй. Да и к чему изменять традиции. Она больше не станет венчать свою голову короной и облачаться в платье диснеевской принцессы; оденет длинное вечернее золотистого цвета, сделает локоны и накрасит губы красной помадой — этого достаточно для трижды серебряный финалистки. На сей раз Керро волновал совершенно другой вопрос: придёт ли он?       Уже несколько месяцев Саша и Мэрилин не жили под одной крышей, не созванивались, не писали друг другу смс, тем самым сохраняя режим тишины, будто бы понятия не имея, какими словами её стоит заполнить. Но сегодня — день финала. Придёт ли он поддержать её, сможет ли она посмотреть ему в глаза? И что прошепчет на ухо, обнимая и желая победы: «Прости, я люблю другую»? Знай она заранее, что так и будет, заперлась бы дома и никуда не пошла ни под каким предлогом. Но тогда Мэри подумалось, что признания подобного толка — это слишком унизительно для гордого самолюбивого Саши, ведь насколько Мэри было известно, та, другая продолжала жить со своим мужем и, кажется, не собиралась менять свою жизнь. Мэрилин не могла не признать, что где-то в самой глубине ей нравится, что Саша оказался ненужным точно так же, как она была не нужна ему. Хоть что-то между ними произошло по-честному. В этой игре они оба проиграли.       

***

      Сидя на деревянном стуле с высокой спинкой, Мэрилин крутила головой — она впитывала, запоминала, она хотела, чтобы время текло медленно. Она хотела остановить для себя этот момент, запечатлеть, сохранить на вечную память, ибо знала, что всё это — этот холл готического особняка, эти деревянные стулья, эта мраморная лестница, по которой она сегодня поднимется, чтобы услышать, что снова стала второй, — всё это происходит с ней в третий и, совершенно точно, в последний раз. Она ни за что, ни при каких обстоятельствах не решится на это снова. Впрочем, четвёртый раз — это было бы уже даже смешно, поэтому она не торопила время и дарила искрение улыбки, даже если пришли поддержать не её.       Однако спустя какое-то время после начала съемки гости пожаловали и к ней.       Когда в дверях появилась женщина в строгом чёрном платье с букетом ярких красных роз, Мэрилин даже отвернулась, уверенная в том, что хвала сейчас будет обращена явно не к ней, и ей понадобилось около минуты, чтобы обработать информацию, которая прозвучала.       — Поддержать сегодня я пришла Мэрилин, — тихо сказала победительница прошлого сезона. Эстонка еле заметно подпрыгнула на стуле, наморщила лоб, почесала его и поднялась навстречу.       Райдос сказала красивую речь, в течение которой Мэри снисходительно улыбалась, растягивая губы, окрашенные помадой в цвет букета, который принесла ей Вика, и благодарно кивая. Когда слова были сказаны, Вика обняла её и прошептала на ухо:       — Ты имеешь право меня ненавидеть. У нас ничего не было, — Вика сглотнула, — но я люблю его и ничего не могу с этим поделать.       Мэри тихо отстранилась и присела обратно на свой стул, понятия не имея, что делать с этой информацией, и ощущением, что земли под ножками стула больше нет.       Гости пошли чередой. Помещение наполнилось жарким воздухом, несмотря на середину декабря, и ароматами чужих духов, которые слились в один, и вычленить что-то было уже невозможно. Время двигалось к полуночи, к моменту, когда она в третий раз поднимется по мраморной лестнице, а его всё не было. Неужели он не собирался прийти?       

***

      Наручные часы на руке одного из операторов утверждали, что уже «23:59», а значит, согласно традиции, через минуту из тяжёлой двери особняка должен был выйти победитель, гордо неся над головой «синюю руку». Однако те, кто находился внутри особняка, передавали посредством соцсетей тем, кто толпился снаружи, что экстрасенсы ещё даже не поднимались по лестнице для оглашения результатов, и те, что стояли на улице живым коридором, разворачивая плакаты с именами своих фаворитов, начинали заметно раздражаться. Пусть зимы в последние годы уже не были суровыми, но замёрзнуть они успели, тем более что где-то час назад с неба стал сыпать мокрый противный снег. У некоторых особенно заядлых фанатов «Битвы» случилось дежавю: в прошлом году, когда победила Вика, у Мэри была такая истерика, что её слишком долго не могли привести в чувство и заставить покинуть Готический зал. «Неужели эстонка снова не в настроении, и поэтому всё задерживается?» — шептались в живом коридоре, постукивая ногами, отогревая ладони дыханием и подпрыгивая.       Надо сказать, что они не были так уж неправы: всё задерживалось действительно из-за эстонской ведьмы, но дело не в том, что она учинила истерику, а в том, что организатором шоу нужно было зрелище, иначе не видать им хлеба, и поэтому они терпеливо ждали бывшего возлюбленного Мэрилин, даже не зная наверняка, придёт ли тот, хотя ему предварительно позвонили трижды и трижды попросили явиться на церемонию награждения. Но в то же время редакторы прекрасно знали: Александр — кот, гуляющий сам по себе; не захочет — никто его не заставит, тем более что в данном случае он особо не связан какими-то контрактными обязательствами.       И вот уже пятнадцать минут как наступил новый день. Живой коридор стал понемногу редеть, как вдруг у ворот особняка появилась тощая длинная фигура. Медиум неспешной походкой шёл по живому коридору, купаясь в овациях и любви. Когда он появился в холле особняка, трое финалистов выдохнули — ведь это означало, что их наконец позовут на награждение, а Мэрилин заметно напряглась.       Саша подошёл к ней, протянул единственную нежно-белую розу с розовым напылением на лепестках и посмотрел на неё. Она в ответ взглянула на него снизу вверх — так смотрит смертный на божество, что совершенно неожиданно снизошло до него.       — Даже не обнимешь меня? — прошептал он, и она на ватных ногах поднялась и похолодевшими руками потянулась к нему, шепча:       — Спасибо, что пришёл.       Это было уже не объятие возлюбленных; это было объятие знакомых, которые встретились случайно спустя несколько лет, быстро поговорят ни о чём и разойдутся, каждый в свою жизнь, где другому нет места. Так странно: он был её первым мужчиной, её первой любовью, а она не знала, увидит ли его хоть когда-нибудь ещё, и через сколько это будет лет, как он изменится…       Отстранившись, Саша посмотрел в зелёные глаза ведьмы, а та смущенно поправила упавший на лоб рыжий локон.       — Помнишь, я как-то спросил у тебя имя? — поинтересовался он совершенно неожиданно. — Так вот, хочу, чтобы ты запомнила: Диора не должна быть второй, — прошептал он ей на ухо, снова сомкнув объятия и будто слыша, как захрустели кости.       Только они понимали смысл этого скрытого послания, однако как-то ответить или отреагировать на это Мэри не успела. Сидящая слева от неё Дария Воскобоева смущённо улыбнулась, ибо интимность витала здесь в воздухе, и, чтобы как-то разрядить обстановку, прошептала:       — Я требую свечи — мы будем их держать.       Всё сталось так, как она и предсказывала: она снова вторая. Она видела в глазах Башарова отблеск страха — слишком свежи были его воспоминания по поводу её бурной реакции в прошлом году. Она посмотрела на ведущего и сдержанно улыбнулась, как бы говоря «всё в порядке». Хотя, чёрт побери, ничего не было в порядке! Она его потеряла, она потеряла его ещё год назад, на финале прошлой «Битвы». Всё проиграла и ничего не выиграла! Предсказание Ванг не сбылось, а сегодня она окончательно это поняла. Неважно, уйдёт Вика от мужа или так и не решится что-либо поменять — ей он всё равно принадлежать больше не будет. И на фоне этой открывшейся истины проигрыш «руки» трагедией уже не казался.       После оглашения результатов они с Сашей уединились в гримёрке, долго о чём-то разговаривали, эмоционально перескакивая то на английский, то на русский язык, вскрикивали, размахивали руками, и только одной вселенной известно, смогли ли эти двое тогда прийти хоть к какому-то соглашению.       

***

      Уставший от людского присутствия старинный особняк буквально выплюнул их в толпу жаждущих зрелища фанатов. Едва Мэрилин толкнула тяжёлую дверь, как ей в лицо пахнул ночной морозный воздух и крики сотен голосов.       — Горько! — скандировали они. — Горько!       В одной руке она сжимала охапку букетов цветов, другой пыталась отмахиваться, отворачивала лицо от поразительных голубых глаз, но в конце концов сдалась, как всегда и бывало. Никогда она не умела устоять перед ним.       Припала губами и тут же забыла, что ещё минуту назад она этого не очень хотела — слишком родным и знакомым был его запах, вкус его губ. Она поняла, что скучала так сильно, что сейчас ей впору вернуться в свою одинокую квартиру и прямо в прихожей упасть и завыть, как попавшая в капкан волчица, заранее зная, что никто не придёт её спасти.       Наконец выйдя на свободу из плена возбуждённых фанатов, они сели в такси, которое должно было доставить их прямо к её дому. Ехали молча, только за окном приносился слепящий фонарями пустеющий ночной город. Мэри только иногда позволяла себе как бы ненароком, случайно дотронуться до его длинных худых пальцев своей холодной ладонью, и в этом прикосновении, наверное, и крылось настоящее истинное прощание. Оба понимали: ничто никогда не будет прежним.       Саша вспомнил свои же слова, которые сказал, когда его снимали для спецвыпуска семнадцатого сезона.       — Настоящая любовь — она пройти не может. Что бы между нами ни произошло, я её верну.       Медиум повернул голову и посмотрел на неё. По коричневой обивке заднего сиденья машины разметались рыжие локоны. Уставшая и опустошённая. И вот у него есть шанс, чтобы её вернуть, но где-то в глубине души Саша прекрасно понимал — смысла это уже не имеет, разве что только подразнить фанатов. Его сердце принадлежит другой женщине, и пусть она никогда с ним не будет, никогда не решится на то, чтобы уйти от мужа, осознание этого причиняло неистовую боль. Саша поморщился стиснул зубы. Выходит, любовь прошла? Выходит, он соврал — кому, себе или съемочной группе?       Таксист притормозил у нужного подъезда. Саша вёл себя как истинный джентльмен — открыл ей дверь, подал руку, помог выйти из машины, довёл до подъезда.       — Рад был повидать, — сконфуженно улыбнулся Шепс, плохо представляя себе, что уместно сказать в таком случае. — Желаю тебе удачи в дальнейшем.       — Может, зайдёшь? — спросила она, и он прочёл в её зелёных глазах мольбу.       Мэри только в ту секунду, когда он пришёл к ней на финал, осознала, как сильно она скучает, как сильно он ей был нужен все эти месяцы, пока они жили в режиме молчания. Саша молчал, и говорить начала она.       — Она никогда не будет любить тебя так, — вдруг произнесла Мэри и тут же прикусила себе язык, пытаясь затолкать обратно эти слова.       — Ты не можешь этого знать, — дёрнул плечом Саша и повернулся, чтобы уйти. — Пока.       — Мне плохо, Саша, мне плохо без тебя! — Она схватила его за холодную руку, как утопающий за соломинку, ощущая в ладони длинные худые пальцы. — Саша, мне плохо...       

***

      — Саша, мне плохо, — стонет она, не размыкая сомкнутых век. Сил нет, да и свет больно бьёт в глаза.       — Естественно, тебе плохо — у тебя температура под сорок, — беспокойно произносит медиум, касаясь губами горячего лба жены. Ощущение было такое, как будто бы он решил поцеловать мангал. — И у Гавриила тоже, — добавляет он с ещё большим беспокойством и резюмирует: — Я иду вызывать скорую.       — Гавриила могут в больницу забрать, но я же не могу с ним поехать…       — А с каких пор ты мать-одиночка? — с напускной обидой фыркнул Саша. — Я поеду, а ты позвонишь маме, скажешь, чтобы забрала Вику, и отлежишься дома. — С этими словами медиум встал и уже собирался выйти из комнаты на поиск телефона.       — У тебя же испытание завтра с Ирой и Мэри, тебе ехать надо, — простонала она.       — Пока у меня жена и сын с температурой сорок, серьёзно?       Ответом ему послужил тяжёлый кашель из детской, а через несколько минут пребывающая в полуобморочном состоянии Вика услышала, как муж диктует адрес диспетчеру скорой.