XXI

Наши дни

      Позвонив накануне вечером, Саша не сказал ей ровным счётом ничего. Не было пылких признаний, вздохов в телефонную трубку сквозь молчание и долгого разговора до рассвета. Если бы он предложил сбежать, она бы сбежала, но медиум всего лишь предупредил, что завтра он выезжает на испытание вместо своего брата, и попросил не опаздывать. Затем они обменялись парой сухих фраз, и Саша отключился, а Мэрилин, держа в руках телефонную трубку, пульсирующую короткими гудками, всё никак не могла успокоить бешено стучащее сердце.       Да, с момента их расставания прошло уже девять лет, семь из которых он жил с другой женщиной, растил её и их общих детей и, кажется, был счастлив. Но для неё это всё ещё был он — её первая любовь, её первый мужчина, тот, с кем она связывала все самые сокровенные и смелые мечты, тот, с кем хотела встретить старость в белом маленьком домике с голубыми ставнями где-нибудь на греческом берегу, в окружении детей и внуков. Для неё он всё ещё был родным человеком, крепко вшитым куда-то под кожу, и, сколько бы она ни пыталась резать вены и расчёсывать руки, его оттуда было не выдрать.       

***

      Она не просто не опоздала — она пришла первой. И вот, разомлев на тёплом майском солнце (погода резко изменилась с холодной на жаркую, введя в ступор большинство жителей столицы), она стояла и наблюдала, как к месту сбора, о чём-то непринуждённо болтая, подходят двое мужчин — тот, кто мог стать её любовью, но не сбылось, и тот, кто этой любовью был.       Саша смеялся, жестикулировал; его глаза искрились радостью и счастьем. Он был парнем, которого она помнила, который носил её на руках, возил в путешествия и показывал мир; который успокаивал, если она плакала, и приносил ромашковый чай, если устала; это был он, её родной, а сейчас — просто знакомый.       Эстонка напрягла слух, ей было очень интересно, о чём они с такими широкими улыбками и так задорно говорят.       — Ты знаешь, я заметил, что она ей нравится, ещё во время второй нашей встречи, и после того, как… — Костя запнулся, не желая напоминать Саше о постыдном поступке его брата — в конце концов, он его близкий человек и всегда им останется, что бы ни произошло. — В общем, увидел афишу, и, по счастью, билеты ещё были — думаю, что она развеется и порадуется.       — Это, конечно, хорошо, но твоя моей рассказала, и моя тоже захотела, а я понятия не имею, кто это такая, буду стоять, как дебил, посреди танцпола… Мари Крем-брюле…       — Сам придумал? — засмеялся Костя.       — Варя подсказала, — махнул рукой Саша.       — Ты знаешь, мы примерно полтора года назад ходили на её концерт, и она обещала, что тем, кто пришёл не по своей воле, тоже понравится — и, ты знаешь, было неплохо! Так что не отчаивайся, — Гецати похлопал его по плечу. — И потом, у нас дети, с ними ещё и не на такое ходить придётся!       Из этих обрывочных фраз Мэрилин поняла, что у Саши с Костей намечается какое-то мероприятие, куда они отправятся вместе со своими супругами.       

***

      В салоне авто было невыносимо душно. Мэри постоянно обмахивала себя своей дамской сумочкой, которую чёрт знает зачем взяла с собой; а может, ей было душно от такого близкого контакта с Сашей… Они набились на заднее сиденье микроавтобуса, как сельди в банке. Она чувствовала его кожу, запах и понимала, как сильно скучала все эти годы, хоть и не думала об этом. Наверное, то же самое чувствует наркоман в тюрьме, который за время заключения учится обходиться без зависимости, но, стоит попасть на волю, как всё возвращается. Мэри кусала губы и то и дело пыталась к нему прикоснуться, будто совершенно случайно, — а куда деваться в тесном пространстве?       Испытание прошло без особых эксцессов, чего нельзя было бы сказать, будь на месте Саши Олег, как планировалось ранее. Скорее всего, из поездки вернулся бы только аланский провидец, и Саша не мог сказать, что Костю он не понимает.       Они оказались единодушны настолько, что их версии совпали практически слово в слово. Саша с Мэри обоюдно засмеялись, вспомнив ту историю, как на одном из старых расследований они, не сговариваясь, стали чертить одни и те же руны. Обстановка была такой, будто бы нет никакой Виктории Райдос, у Саши нет двух детей с ней и нет дома, где его ждёт другая. Сейчас они обнимутся и вместе поедут в свою двухкомнатную квартиру, сядут на диван, заляпанный апельсиновым соком, — вывести пятна с белой обивки всё не хватало времени, — и начнут смотреть его любимые фантастические ужастики; Мэри будет вздрагивать, утыкаться ему в плечо, а он — смеяться и обнимать её, и всё хорошо… Будто бы всё предыдущее было сном, нелепым, неправдоподобным, кем-то слишком плохо и наспех придуманным. Какая Виктория Райдос? Она старше него на десять лет, у неё есть муж и ребёнок — наверное, пока они здесь, она в своей питерской квартирке слушает, как он играет на синтезаторе, и танцует вместе с маленькой дочкой…       Они не ссорились, не ругались, обменивались колкостями, поддевали друг друга; он даже брызнул в неё водой, но она не обиделась, а сделала то же самое. Всё было хорошо, наваждение дурного сна закончилось. Это был её родной Сашка.       Сейчас в лучших традициях мелодрам мог бы зазвонить телефон, и из трубки раздался бы громкий детский голос: «Папа, ты скоро?» Но и от этого они были застрахованы — телефоны у них забирали до тех пор, пока не заканчивалась съёмка, а значит, Мэри не нужно было бояться, что кто-то прервёт её счастливую жизнь, которая вернулась так внезапно.       

***

      После многочасовых разговоров наблюдатели наконец сжалились и отпустили уставших экстрасенсов, однако отправиться домой прямо сейчас была не судьба: техник съёмочной группы с виноватым видом и не менее усталыми глазами сообщил, что с транспортным средством какая-то проблема, и придётся подождать. Все издали тяжёлый вздох, в котором одновременно было разочарование, злость, желание принять душ и оказаться в своей кровати. Но ничего не поделать — они были в трёхстах километрах от Москвы, идти пешком явно было бы ещё дольше.       — Мы прогуляемся! — крикнул Саша и махнул рукой операторам, а затем посмотрел на Мэри и спросил: — Составишь компанию?       — С удовольствием! — ответила она и смущённо залилась краской.       Она даже взяла его под руку, и они пошли так, как миллион раз до этого ходили. Всё было как раньше, только ободок обручального кольца на его безымянном холодил её кожу и бился током, будто бы напоминая, что она находится в искривлённой несуществующей реальности. После очередного такого удара Мэри убрала свою руку, и дальше они пошли просто рядом, держа руки в карманах. Несмотря на то, что днём было жарко, к вечеру похолодало. Саша поёжился, поднимая воротник куртки.       — Саша, — начала несмело говорить она, полностью отдавая себе отчёт, что, возможно, всё, что она собирается сказать, напрочь разрушит иллюзию — она услышит звон битого стекла, и осколки больно ранят, но кто не рискует...       — Я тоже скучаю, — вдруг тихо, с абсолютно доброй и искренней улыбкой сказал он. — Не делай из меня бесчувственного монстра. Я скучаю по нашим дням, по нашим путешествиям и вечерам. Я часто тебя вспоминаю.       Мэрилин слушала, и ей хотелось со спокойного шага перейти на бег, затем начать бежать трусцой, а в конце оторваться и взлететь, словно за спиной у неё выросли крылья, и замкнутая в клетке душа вырвется на свободу. Всего этого она не рассчитывала услышать, но слышала.       Она улыбалась, нетерпеливо поправляла локоны, которые ветром задувало на лицо, перебирала пуговицы на жакете.       — Я часто о тебе вспоминаю, — повторил Саша, — и всегда со светлыми мыслями. Мы подарили друг другу много самых прекрасных дней, мне было с тобой хорошо, очень хорошо…       Мэри чудилось, что от счастья она сейчас потеряет сознание, но вдруг, откуда ни возьмись, на спину липкой вязью запрыгнул страх, будто бы окончание это монолога навсегда разобьёт её сердце. Сюда уже затесалось слово «было», и как бы она не ошиблась… Боже, каждый раз, когда ей больше всего в жизни хотелось ошибиться, она попадала прямо в цель.       — Мне было с тобой хорошо, а без неё мне плохо. Вот в чём вся разница.       Керро открыла рот, попыталась вздохнуть, но вдох застрял где-то в лёгких тяжёлым камнем. Она даже стукнула себя по груди в надежде выплюнуть его.       — Помнишь, как мы ездили в Эмираты? — вдруг заговорил он, меняя тему, будто бы пытаясь загладить удар и нанести рану не так сильно. — Хорошо, что успели побывать, а то сейчас в мире такое творится…       Перед Мэрилин в режиме ускоренной съёмки пролетели эти мгновения — очередное их путешествие, наполненное запахами, звуками и колоритом востока: вот он купил ей золотой браслет у одного араба со смуглой кожей, но абсолютно белыми зубами; вот они фотографируются на фоне Бурдж-Халифа и не собираются расставаться; вот они идут по центральной улице города и строят планы, как они будут жить через десять лет, и нигде в этих планах не сказано, что через десять лет он будет жить без неё…       — А как в Майами ездили, помнишь?       Мэри сощурилась, схватившись за висок, словно бы кто-то ударил её по голове или ткнул туда острой игрой, и тихо сдавленно произнесла:       — Я всё помню… Больно. Давай не будем о прошлом?       Будто бы используя последний шанс вдохнуть воздуха перед тем, как пойти ко дну и утонуть, она потянулась к нему, взяла его лицо в ладони и почти прикоснулась к губам. В последний момент он схватил её за плечи и мягко отстранил. Долго смотрел в её зелёные глаза, беспокойно шарившие по его худому бледному лицу, пытаясь прочесть эмоции.       — Я люблю свою жену, — кажется, в сотый раз повторил он, но истина оставалась неизменной. — Я люблю свою жену.       Мэрилин отшатнулась, словно от удара, непонимающе глядя на него, как ребёнок, которого ударили, а он не может понять, что такое он сделал. Она молчала, а он и не торопил её, просто мягко придерживал за плечи, слегка поглаживая.       — Правда? — наконец отмерев, спросила она, будто бы оставляя вероятность того, что он может ей лгать.       — Да.       — Так же сильно, как меня? — снова зелёные глаза впились ему куда-то в кадык и следили, как он нервно дёрнулся, пытались поймать на лжи, уличить в обмане, но он был честен.       — Не знаю. Я её просто люблю.       На маленькую деревушку опустился сумрак. Надоедливая мошкара кружилась около лица и кистей рук, каждый раз пытаясь атаковать, как только ты переставал шевелиться. Ведьма и медиум шли по самой безлюдной улице. По другую сторону от домов был лес. По счастью, людей здесь не было, все продолжали толпиться в центре посёлка, а Костя, понимая, что этим двоим наконец нужно всё выяснить, принял удар на себя. Шли молча; каждый думал о чём-то своём и об одном и том же одновременно — о том, как жили вместе, вспоминали, о чём мечтали, только она думала, что мечты не сбылись, а он был уверен, что всё воплотилось в жизнь, с одной только поправкой — рядом с ними должны быть другие люди. На самом деле, в этом и есть подвох — мечты сбываются очень часто, но не с теми, с кем мы их строили.       — Почему ты назвал дочку Викой? — вдруг прервала молчание Мэрилин, когда они почти подошли к микроавтобусу, что должен был увезти их из этой глуши домой. — Одной мало? — она попыталась съязвить, но вышло плохо, голос дрожал.       — Да, — хитро улыбаясь, прищурился Саша, — она была так похожа на мать, что назвать её по-другому было бы просто преступлением. — Он пропустил её вперёд и помог забраться в авто.       Это было последнее испытание перед отпуском; дальше его ждёт концерт Мари Краймбрери, — и неважно, что он понятия не имеет, кто это такая, — а затем отпуск, белый домик с голубыми ставнями на греческом берегу, который они с женой уже забронировали. Мечты сбываются.       

***

      — Лена, неть! — протестовал Давид, топая маленькой ножкой. — Не буду с Леной! — Мальчик психовал и выказывал явное нежелание оставаться под присмотром своей тёти. Почему-то сестру своего отца он недолюбливал.       — Давидушка, мы уходим на концерт, — уговаривала Ирина, присев на корточки; она уже вспотела в попытках упросить ребёнка остаться под присмотром тёти.       Костя сидел на пуфике у входной двери и, клацая пальцем по экрану телефона примерно раз в секунду, всё сильнее и сильнее хмурил брови, смотря на уровень пробок.       — Не буду с Леной! — повторял мальчик.       Костя, понимая, что, если сейчас они не выйдут, то, скорее всего, встанут в пробку, и концерт Ирина послушает по радиоприёмнику, он выдвинул не очень жизнеспособную, но всё-таки версию.       — Ну, пускай они с Артёмом вдвоём посидят! Ему, в конце концов, скоро четырнадцать лет.       — Ага, конечно, да! — выкрикнула Ирина, нажимая на кнопку домофона и открывая дверь пришедшей золовке. — Чтобы, пока один играл в компьютерную игру, второй постирал свои грязные штаны в аквариуме, как Шепсы — ты что, не видел в тиктоке эту историю?       — Ир, у меня нет тиктока, — вздохнул Костя, пока жена открывала входную дверь, — и рыбок у нас тоже нет. А пробки, — он развернул телефон экраном к ней, — есть.       Ира сняла с вешалки свой пиджак и набросила его поверх платья, видя, как Лена входит в квартиру.       — Как думаешь, они помирятся? — Игнатенко стала серьёзной.       — Должны. Это, возможно, произойдёт не завтра, но они — два родных брата. Но их ссора — не твоя вина, слышишь?       

***

      Они стояли на танцполе ближе всего к фанзоне. Вокруг них толпились люди; слепя своими включенными телефонами, они подпевали, что-то выкрикивали, но, удивительно, среди всего этого хаоса даже Саша, который больше всех сопротивлялся и не представлял, как вынести это двухчасовое действие, получал удовольствие. Он стоял, обнимая жену за талию со спины, чувствуя, как её спина и затылок прижимаются к нему. Со сцены лилась романтическая мелодия, чем-то похожая на скрипку, и приятный женский голос выводил:

«Я буду петь тебе и в радости, и в горе,

и в комнате, и на море,

и с сорванным комом в горле. Я попрошу,

люби меня сильнее лишь — в ссоре,

и в молчании, и в разговоре.

Я, волей или неволей, тобой дышу…»

      И, вслушиваясь, Саша представлял, как уже через неделю они с Викой будут, взявшись за руки, босиком идти по вечернему пляжу в Греции, позволяя ступням утопать в песке; в другой руке каждый из них будет держать бокал прохладного белого вина. Они будут наслаждаться моментом, друг другом, а потом, когда на город опустится ночь, и песок станет совсем холодным, они вернутся в белый дом с голубыми ставнями, чтобы заняться любовью или просто лежать в обнимку под старую мелодраму вроде «Унесённых ветром»; он, конечно, заснёт на середине, но она примерно раз в двадцать минут будет толкать его в плечо.       Так, неспешными шагами, видя, как взрослеют дети, они рука об руку дойдут до старости «и в радости, и в горе». Саша ведь не был подонком и мудаком, он не хотел причинять боль Мэрилин, но поступить иначе просто не мог. Да, Мэри страдает, но иначе страдали бы оба.       Заиграла следующая песня, более ритмичная и быстрая, нежели предыдущие — в ней больше не было мотивов скрипки, спокойных и тихих.

«Танцуй, как будто рядом океан,

и утром мы проснемся не в Москве.

Хочу с тобой увидеть много стран

и целоваться на глазах у всех…»

      Саша вдруг снова подумал о прошлом: о тех городах, что они видели вместе с Мэри, о тех впечатлениях, что складывали в копилку жизни. Сейчас ему хотелось копить новые вместе с женой и детьми, чтобы сначала проклинать этот отдых и ворчать: «Кто вообще придумал лазать в горы с трёхлеткой?», а через несколько лет понимать, что это был лучший момент в твоей жизни, и это вовсе не означало, что предыдущие воспоминания не были ценными — просто они уступили место чему-то новому.       «Ты мне говоришь это, и так не верится, что мог остыть вулкан. И самая вспыльчивая твоя спокойно плывет по волнам…»       Ирина повернулась к сцене спиной. Она обвила руками шею мужа и прошептала, выдыхая ему в плечо:       — Самая вспыльчивая твоя спокойно плывёт по волнам...       Большой, широкоплечий, как медведь, Константин Гецати уткулся носом в её волосы. Он давно уже не пытался усмирить её гнев, только дал себе слово просто устранять разрушения, если её гнев однажды выйдет из-под контроля.       От следующей песни плакал весь зал, по крайней мере, женская его половина. Даже в голосе самой певицы, кажется, слышались всхлипы, а уж женщины в зале просто не могли сдержать эмоции.

«Мам, слёзы с лица моим туманом сотри,

я скоро тоже стану мамой, смотри.

Как красиво успех звучит отныне,

я за этот детский смех всё отдам, как ты мне…»

      — А, может быть, ещё одного родим? — предложили Ира и Вика, почти синхронно шепча в ухо своим мужьям. Хоть Вика и понимала, что это звучит как фантастика — она уже два года как неспособна к зачатью, но помечтать хотелось.       Переполненные эмоциями (а понравилось даже Саше), они примерно за полночь вышли из огромного здания «ВТБ Арены», ещё несколько часов простояв в пробке, обсуждали впечатления от увиденного и услышанного. Придя домой, рухнули спать, чтобы завтра проснуться, просто жить, копить новые впечатления и строить планы.       Для Мэри эта ночь была бессонной. Она крутила на повторе одну и ту же песню, которая так сильно задела её накануне, и с каждым новым проигрышем понимала, что «этот город давно не цепляет».       

***

      Спустя пару недель все они разъедутся в разные стороны.       Вика, сидя на неудобном железном кресле в аэропорту, удобно устроит голову на плече мужа, глядя на табло с расписанием рейсов.       Костя с сыновьями будет громко смеяться, наблюдая за тем, как жена в очередной раз возмущается после того, как наглая стамбульская чайка украла у неё круассан прямо из руки. Сначала он хотел отвезти её в Марокко, чтобы создать с ней новые воспоминания и совершенно иначе увидеть Касабланку и Марракеш, но уступил желанию жены и повёз смотреть легендарный красный стамбульский трамвайчик — и, видя, как её глаза сияют счастьем, не сомневался, что поступил правильно.       

***

      Они вернутся отдохнувшие, с кучей впечатлений, магнитов и всяческих сувениров, которыми будут обмениваться друг с другом, рассказывая Владу, у которого один сын, каково это — отдыхать многодетной семьёй.       В гримёрке за рассказами о летнем отдыхе они не сразу заметят, что что-то не так, а когда войдут в Готический зал, вдруг с удивлением осознают, что там больше нет ни Мэрилин, ни Олега; на их место пришли Ирина и Александр Саковы. С этого момента и до конца сезона Влад будет причитать, что все восемь человек здесь по парам, а он один как перст…