Глава IX: Громкое утро

      Утро следующего дня принесло с собой долгожданное затишье. Дождь, терзавший город всю ночь, наконец иссяк, оставив после себя лишь тяжёлую сырость, лужи на щербатом асфальте и густой, пахнущий мокрым бетоном туман, лениво цеплявшийся за углы старых зданий. В агентстве царил относительный, зыбкий покой. Данте, утомлённый вчерашним ночным приключением и последующей делёжкой скудной добычи, безмятежно спал наверху, укрывшись с головой видавшим виды одеялом.       Вергилий же бодрствовал с первыми лучами солнца, которые едва пробивались сквозь тусклые, немытые стёкла гостиной. Для него дисциплина была не просто привычкой — она являлась стержнем, удерживающим его личность от распада. Одетый в свою безупречную шёлковую рубашку, он сидел в глубоком кожаном кресле у окна, медленно перелистывая пожелтевшие страницы старого томика стихов Уильяма Блейка. Каждое движение его пальцев в тонкой перчатке было выверено до миллиметра, а лицо выражало абсолютную, почти медитативную отстранённость от суетного мира людей.       Эту хрупкую иллюзию гармонии безжалостно разрушил резкий, заливистый треск дверного звонка.       Вергилий даже не вздрогнул, лишь его брови едва заметно дрогнули, а пальцы чуть сильнее сжали переплёт книги. Он проигнорировал звук, надеясь, что незваный гость уйдёт. Но звонок повторился — настойчиво, ритмично, с откровенным вызовом. Затем последовала череда громких ударов кулачком в деревянную обшивку.       — Эй! Есть кто-нибудь дома? Данте! Ленивая ты задница, открывай, я знаю, что ты там спишь! — звонкий, до боли знакомый девичий голос бесцеремонно ворвался в тишину зала.       Вергилий медленно закрыл книгу, издав едва слышный вздох, полный глубокого, ледяного терпения. Данте и не подумал проснуться — из-под потолка донеслось лишь его богатырское, довольное сопение. Поняв, что тишины ему сегодня больше не видать, старший полудемон поднялся с кресла. Его шаги были абсолютно бесшумными, когда он приблизился к двери и плавным, величественным движением повернул замок.       На пороге стояла Пэтти. На этот раз на ней был аккуратный, ярко-жёлтый дождевик, из-под капюшона которого выбивались сухие золотистые локоны, а в руках она держала большую плетёную корзинку, накрытую кружевной салфеткой. В её глазах горело то самое невыносимое, детское любопытство, которое Вергилий презирал во всех людях без исключения. Увидев, кто именно открыл дверь, Пэтти на секунду осеклась. Её взгляд скользнул по его идеальной осанке, гладко зачёсанным назад серебристым волосам и ледяным, пронзительным голубым глазам, в которых читалось явное желание стереть её из этой реальности. Девочка сглотнула, вспомнив вчерашний летающий камень и сияющий призрачный клинок, но врождённое упрямство быстро взяло верх.       — А, это ты... — Пэтти задрала голову, бесцеремонно разглядывая мужчину. — Ну... привет, грозный братишка. А Данте что, опять дрыхнет?       Вергилий не сделал ни шага назад, преграждая ей путь в помещение своим высоким телом, словно живая стена.       — Данте спит. Уходи, — его голос прозвучал как удар колокола — ровно, глубоко и предельно доходчиво.       — Ну уж нет! — Пэтти ловко, словно юркая ящерица, проскользнула под его локтем, заставив Вергилия поморщиться от столь беспардонного нарушения его личных границ. — Я, между прочим, пришла с миром! И принесла благодарность за вчерашнее спасение. Моя мама испекла яблочный пирог с корицей, а я решила, что вам двоим не помешает нормальная еда вместо этих ваших засохших корок и пиццы.       Она с хозяйским видом протопала к деревянному столу — тому самому, который Данте вчера отчаянно пытался оттереть от вековой пыли под строгим надзором брата. Пэтти с глухим стуком водрузила корзину на середину столешницы и начала стягивать свой жёлтый дождевик, вешая его на спинку стула. Вергилий медленно развернулся, наблюдая за этим стихийным бедствием. Внутри него поднималась волна глухого раздражения. Присутствие этой девчонки приносило с собой хаос, шум и суету — всё то, от чего он так усердно пытался закрыться всю свою сознательную жизнь.       — Я не ем сладости, — сухо отрезал Вергилий, возвращаясь к своему креслу и демонстративно открывая книгу на заложенной странице. — Забирай свой пирог и покинь это здание. Твой визит нежелателен.       Пэтти даже ухом не повела. Она подошла ближе, бесцеремонно заглядывая через его плечо прямо в раскрытый томик стихов. От неё пахло дождём, дешёвым яблочным мылом и сладкой выпечкой — удушающий для Вергилия букет ароматов.       — Блейк? Серьёзно? — она удивлённо округлила глаза, указывая пальчиком на строчки. — Ты читаешь человеческую поэзию? Я думала, такие угрюмые типы, как ты, только и делают, что вызывают демонов, полируют свои огромные мечи и бормочут про вечную тьму.       Вергилий резко, с сухим хлопком закрыл книгу прямо перед её носом. Его взгляд, устремлённый на неё, мог бы заморозить кипящую лаву.       — Моё чтение — не твоё дело, дитя. Твоё присутствие здесь оскорбляет моё стремление к покою. Если тебе не хватает ума понять простое слово «уходи», я могу продемонстрировать тебе последствия твоего упрямства.       — Ой, да ладно тебе! Хватит строить из себя буку, — Пэтти надула губы и упёрла руки в бока, ничуть не испугавшись его тона. — Вчера ты спас Неро, сегодня мог бы быть чуточку потише. Почему ты такой... правильный? И занудный? Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? Или у тебя лицо от этого треснет?       Она сыпала вопросами, как из пулемёта, крутясь вокруг его кресла. Вергилий чувствовал, как у него начинает подёргиваться веко. Эта девочка обладала уникальным, поистине демоническим талантом доводить людей до белого каления без применения магии.       — Твой язык движется быстрее, чем твой разум, — процедил Вергилий, поднимаясь на ноги. Его фигура нависла над Пэтти, заставляя её наконец сделать шаг назад. — Я не Данте. Я не стану терпеть твои капризы и потакать твоей глупости. Моё терпение имеет границы, и ты сейчас находишься на самой его грани.       — Да ладно, я просто хочу подружиться! — Пэтти примирительно подняла ладошки вверх, хотя в её глазах всё ещё плясали лукавые чертята. — Раз уж ты теперь живёшь здесь... ну, или обретаешься поблизости, нам всё равно придётся общаться. Я ведь часто прихожу к Данте. Кстати! — она вдруг заговорщически понизила голос. — Леди вчера сказала, что в гостиной подозрительно чисто. Это твоих рук дело, да? Ты заставил этого ленивца подмести пол? О господи, ты мой кумир! Я пыталась сделать это три года, а он только отнекивался!       Вергилий на секунду замер. Упоминание его вчерашних попыток навести хоть какой-то эстетический порядок в этом свинарнике уязвило его гордость. Он скрестил руки на груди, отворачиваясь к окну.       — Чистота — признак дисциплинированного разума. Данте же — ментальный калека, погрязший в собственном упадке. Я лишь устранил раздражающие факторы.       — Вот-вот! — радостно подхватила Пэтти, бесцеремонно усаживаясь на край стола и болтая ногами. — Он абсолютно невыносим. Слушай, а давай выпьем чаю? Мамин пирог просто объедение, честно. Я заварю, я знаю, где у Данте припрятан нормальный чайник, который он ещё не успел разбить.       Вергилий глубоко вздохнул сквозь плотно сжатые зубы. Он понял, что эта девчонка — как сорная трава: бесполезно пытаться её вырвать, она всё равно прорастёт обратно через любую щель в его броне.       — Чёрный. Без сахара, — ледяным тоном произнёс он, так и не повернувшись к ней лицом.       — Вот видишь! Можешь же быть нормальным, когда захочешь, — победно улыбнулась Пэтти, спрыгивая со стола и направляясь на кухню. — Сейчас всё организую, грозный братец!       Вергилий проводил её взглядом, полным обречённого смирения. Он медленно опустился обратно в кресло, вновь открывая Блейка, но строчки расплывались перед глазами. Этот день обещал быть чертовски длинным, и присутствие Данте, которое обычно его раздражало, сейчас казалось ему желанным спасением от этой несносной девчонки, беззвучно хозяйничающей на его временно отвоёванной кухне.

***

      Шорох фарфора и сладкий, обволакивающий аромат запечённых яблок с корицей окончательно вытеснили из гостиной привычные запахи пыли и старой кожи. Из кухни доносилось тихое, весёлое напевание Пэтти, прерывавшееся стуком чайных ложек о блюдца. Вергилий сидел неподвижно. Его взгляд застыл на одной и той же строчке Блейка уже несколько минут. Каждое звяканье посуды отзывалось в его висках едва заметной пульсацией. Он привык к тишине — глубокой, почти осязаемой, в которой можно было расслышать падение снежинки или шёпот ветра. Но это девчонка... она заполняла собой всё доступное пространство, не оставляя ему ни единого шанса на спасительное уединение.       Вдруг сверху раздался тяжёлый, шаркающий шаг. Деревянные ступеньки лестницы застонали под весом тела, которое явно не горело желанием возвращаться в мир живых. Через мгновение в гостиную ввалился Данте. Выглядел он так, словно только что перенёс близкое знакомство с ураганом: серебристые волосы стояли дыбом, алый плащ был небрежно наброшен на одно плечо, а один рукав серой футболки оказался закатана почти до подмышки. Он шумно зевнул, закинув голову назад так, что в шее что-то хрустнуло, и почесал затылок.              — М-м-м... — Данте замер на нижней ступени, хищно втягивая носом воздух. Его полузакрытые глаза мгновенно округлились, а на помятом лице расплылась блаженная улыбка. — Скажите мне, что этот божественный запах исходит не от моих грязных носков. Неужели в этом доме наконец-то пахнет едой, а не депрессией моего дорогого брата?       Он перевёл взгляд на стол и застыл. Пэтти как раз выходила из кухни, бережно неся в руках пузатый заварной чайник, окутанный облаком ароматного пара. На столе уже красовался пышный, золотистый пирог, аккуратно нарезанный на ровные дольки. А в кресле напротив, скрестив ноги и сжимая в руках томик стихов, сидел Вергилий — бледный, натянутый как тетива и излучающий волны ледяного безразличия. Данте медленно спустился с лестницы, театрально прижав ладонь к щеке.       — О боги... — протянул он, и в голосе зазвенел чистейший, невыносимый восторг. — Верг, я не верю своим глазам. Неужели ты наконец-то нашёл себе собеседника по уровню интеллектуального развития? Выглядите потрясающе. Как викторианская супружеская пара на грани развода.       Вергилий даже не поднял головы. Лишь переплёт книги в его руках тихонько хрустнул под давлением пальцев.       — Ещё одно слово, Данте, — негромко, но с отчётливой угрозой произнёс старший брат, — и этот чайник окажется у тебя в глотке. Вместе с заваркой.       — Ой, проснулся, соня! — Пэтти недовольно фыркнула, водружая чайник на стол и упирая руки в бока. — Иди умойся, на тебя же смотреть страшно! И вообще, скажи спасибо своему брату. Если бы не он, я бы этот пирог обратно унесла. Он, между прочим, в отличие от тебя, умеет ценить хорошие манеры. Хотя и бука невозможная.       Данте бесцеремонно придвинул к себе один из свободных стульев, развернул его задом наперёд и усаживался, положив подбородок на сложенные на спинке руки. На его лице играла самая наглая из всех возможных ухмылок.       — О, я вижу, вы уже спелись, — хмыкнул он, переводя взгляд с надувшейся Пэтти на каменно-холодного Вергилия. — И как тебе наш домашний лорд, мелкая? Не пытался прочитать тебе лекцию о пользе абсолютной силы перед тем, как отрезать кусочек?       — Он выбрал чёрный чай без сахара, — авторитетно заявила Пэтти, разливая янтарный напиток по чашкам. — Очень скучный выбор, если хочешь знать моё мнение. Но для первого раза сойдёт.       Данте не выдержал и коротко, громко хохотнул, отчего Вергилий наконец закрыл книгу и перевёл на него свой тяжёлый, пронзительный взгляд.       — Твоё присутствие здесь, Данте, оскверняет саму идею утра, — ледяным тоном отчеканил старший близнец. — Твой внешний вид оскорбителен, а твои шутки вызывают лишь жалость. Помой лицо и прекрати паясничать.       — Да ладно тебе, Верг, не будь занудой, — Данте ловко, словно фокусник, потянул к себе самую большую дольку пирога прямо пальцами, проигнорировав лежащую рядом вилку. — Пэтти права, надо радоваться жизни. Смотри, у нас есть чай, есть пирог, и нас никто не пытается убить. По крайней мере, в ближайшие полчаса. Это ли не семейная идиллия?       Он откусил приличный кусок, довольно зажмурившись от удовольствия. Пэтти тут же шлёпнула его по руке кухонным полотенцем.       — Данте! Вилку возьми, животное! — прикрикнула она, но в её голосе уже не было злости — лишь привычное, почти семейное ворчание.       Вергилий молча наблюдал за этой сценой. Его взгляд скользил по весёлому лицу брата, по сердитой, но довольной девчонке, по солнечным бликам, которые наконец пробились сквозь тучи и заплясали на потёртом паркете гостиной. Внутри него всё ещё жило сопротивление этому хаосу, но где-то в самой глубине души, за надёжно запертыми дверями его холодного сердца, медленно оседало странное, непривычное чувство.

***

      Пэтти не умолкала ни на секунду. Её звонкий, пронзительный голос, казалось, вибрировал в самом воздухе, отражаясь от пыльных стен агентства и вонзаясь прямо в виски Вергилия раскалёнными иглами.       — А почему у тебя именно синий плащ? — Пэтти подпёрла кулачками щёки, не сводя с него любопытных глаз. — Данте вот носит красный, это ярко и вызывающе. А синий... ты что, любишь грустить? Или это потому, что ты старший? А в детстве вы дрались из-за игрушек? А у тебя есть любимый цвет? А почему ты никогда не пользуешься телефоном? Как тебе вообще люди дозваниваются, если нужно заказать охоту на демонов?       Вергилий медленно, сдерживая рвущийся наружу вздох, перевёл страницу. Его пальцы в чёрной перчатке заметно напряглись, а шёлк рубашки на груди едва заметно вздымался от глубокого, контролируемого дыхания. Он отчаянно пытался воздвигнуть мысленную стену между собой и этим невыносимым существом, но стена трещала по швам. Ещё никогда в жизни — даже во время заточения в глубинах преисподней — он не испытывал столь изощрённой, гнетущей пытки.       — Твоя неспособность к молчанию удручает, — ледяным, едва слышным тоном отозвался он, не поднимая глаз от книги. — Сила разумного существа измеряется его способностью контролировать свои порывы. Твой разум, очевидно, пребывает в состоянии первобытного хаоса.       — Ой, ну опять ты за своё! — Пэтти забавно сморщила нос и потянулась к чашке с чаем. — Я же просто пытаюсь поддержать беседу! Вы, мужчины семьи Спарда, абсолютно не умеете общаться с приличными девушками.       Данте, до этого момента пытавшийся безуспешно развлечь себя поеданием пирога, теперь сидел, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. Его фирменный задор полностью иссяк. Даже для него, привыкшего к безумному ритму жизни, утренний допрос Пэтти оказался чересчур тяжёлым испытанием. Голова гудела после вчерашнего ливня и драки на кладбище, а звонкий смех девочки лишь усугублял нарастающую мигрень. Охотник лениво приоткрыл один глаз, тоскливо глядя на пустую тарелку, и издал тихий, страдальческий стон.       В этот момент входная дверь агентства со скрипом отворилась, и весёлый перезвон колокольчика возвестил о новом госте. На пороге появился Неро. Он выглядел заметно свежее, чем накануне: сменил промокшую куртку на сухую, хотя в его походке всё ещё сквозила некоторая усталость. Он остановился у входа, окинув взглядом живописную картину: измученного Данте, каменно-неподвижного Вергилия, чьё лицо уже приобретало отчётливый синеватый оттенок от едва сдерживаемого гнева, и сияющую Пэтти.       — О, Неро! — Пэтти мгновенно подпрыгнула со своего места, переключая всё внимание на вошедшего. — А ты чего вчера так быстро ушёл? Мы тут как раз обсуждаем, почему твой отец такой зануда! Представляешь, он даже пирог есть отказался!       Неро приподнял бровь, переводя взгляд с девушки на Вергилия. Мужчина на секунду поднял свои холодные глаза, встретившись взглядом с сыном, и в этом взоре Неро прочитал такую немую, экзистенциальную мольбу о спасении, какую вряд ли когда-либо ожидал увидеть у этого гордого полудемона. Прежде чем Пэтти успела подбежать к юноше, Данте резко выпрямился. Словно утопающий, завидевший спасательный круг, он в мгновение ока пересёк комнату и бесцеремонно схватил Неро за плечо, утягивая его чуть в сторону, к вешалке у двери.       — Малец, — раздался горячий, отчаянный шёпот Данте прямо над ухом Неро. Младший брат говорил так тихо, словно они находились на вражеской территории под прицелом тысячи орудий. — Сделай доброе дело. Ради всего святого, забери её отсюда.       Неро удивлённо моргнул, глядя на непривычно бледное лицо дяди.       — Что? Пэтти? Да ладно тебе, она же просто...       — Эта девчонка за последние сорок минут разрушил мою нервную систему эффективнее, чем Мундус за всю свою жизнь! — продолжал лихорадочно шептать Данте, косясь на Вергилия, у которого пальцы уже судорожно подёргивались в районе рукояти Ямато. — Она задала Вергу сто пятьдесят вопросов. Сто пятьдесят, Неро! Он уже на грани того, чтобы открыть портал в ад прямо под её стулом. Спаси нас. Уведи её погулять, купи ей мороженое, покажи ей город, скажи, что тебе нужна помощь в детективном агентстве — что угодно! Мы просто хотим тишины. Я заплачу тебе... когда-нибудь. Пожалуйста.       Неро не смог сдержать улыбки. Видеть двух сильнейших демонов современности, капитулировавших перед напором одной-единственной человеческой девчонки, было поистине бесценным зрелищем. Он хмыкнул, поправил ремень своей сумки и посмотрел на Пэтти, которая уже нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.       — Ладно, — так же тихо ответил Неро. — С тебя должок, Данте. И чур, ты сам потом будешь объясняться перед Кирие, почему я потратил деньги на чужие капризы.       Неро шагнул вперёд, натягивая на лицо максимально непринуждённую улыбку.       — Эй, Пэтти. Слушай, я тут как раз собирался пройтись до одного магазинчика в центре. Там вроде привезли новые заколки и всякие штуки для волос... Не хочешь составить компанию? А то я в этом совсем не разбираюсь, а мне нужно выбрать подарок.       Глаза Пэтти мгновенно вспыхнули восторгом. Она так искренне любила всё, что связано с покупками и модой, что моментально позабыла и про угрюмого Вергилия, и про спящего на ходу Данте.       — Заколки?! Конечно хочу! — она радостно захлопала в ладоши, мгновенно хватая свой жёлтый дождевик. — Господи, Неро, ты единственный нормальный мужчина в этом захолустье! Пойдём скорее, пока всё самое лучшее не раскупили. А вы двое, — она строго погрозила пальчиком близнецам, — доедайте пирог и помойте за собой посуду! Особенно ты, Данте!       Дверь за ними захлопнулась, и весёлый звон колокольчика наконец стих. На улице послышался удаляющийся звонкий голосок Пэтти, который вскоре полностью растворился в шуме проезжающих машин. В агентстве воцарилась абсолютная, звенящая, благословенная тишина. Данте со стоном облегчения сполз по стене прямо на пол, раскинув ноги и закрыв глаза.       — О господи... — прошептал он, прижимая ладони к вискам. — Я готов сразиться с тремя Спасителями одновременно, только не возвращайте её назад.       Вергилий медленно выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, наконец спало. Он аккуратно отложил книгу на столик, взял чашку с уже остывшим чёрным чаем и сделал первый спокойный глоток. Его лицо вновь обрело привычную, величественную безмятежность.       — Твой круг общения, Данте, — негромко произнёс Вергилий, глядя в окно на рассеивающийся туман, — столь же катастрофичен, как и твоя жизнь в целом. Больше никогда не впускай её, пока я нахожусь здесь.       — Договорились, братишка, — вяло отозвался Данте с пола. — Договорились...

***

      Тишина, воцарившаяся в агентстве после ухода Неро и Пэтти, была не просто отсутствием звуков. Она казалась плотной, почти осязаемой субстанцией, которая медленно оседала на паркет вместе с пылинками, кружащимися в косых золотистых лучах утреннего солнца. Дождь окончательно ушёл, оставив после себя умытый, притихший город, и теперь сквозь полуоткрытое окно доносился лишь далёкий, приглушённый гул просыпающихся улиц.       Данте так и остался сидеть на полу, прислонившись затылком к прохладной стене. Его глаза были прикрыты, но он не спал. Дыхание было ровным, медленным. Он прислушивался к шороху страниц — Вергилий снова открыл свою книгу. Этот едва слышный, ритмичный звук бумаги странным образом успокаивал, заменяя собой тиканье старых настенных часов, которые Данте забывал заводить уже несколько месяцев.       Внутри у Данте копошилось странное, непривычное чувство. Ему, привыкшему к вечной суете, долгам, бесконечной череде заказов и одиноким вечерам с остывшей пиццей, это утро казалось почти нереальным. Брат был здесь. Не в виде призрака из прошлого, не как смертельный враг на вершине Темен-ни-гру, готовый пронзить его грудь клинком, и не как израненный Ви, цепляющийся за остатки угасающей жизни. Он сидел напротив — живой, раздражающий своей безупречностью, ворчливый, но... настоящий.       Данте приоткрыл один глаз, скользнув взглядом по синей ткани плаща, небрежно брошенного на подлокотник соседнего кресла.       «Надо же», — подумал Данте, и на губах появилась мягкая, лишённая привычного сарказма улыбка. — «Действительно сидит здесь. Пьёт этот свой дурацкий горький чай без сахара. Ворчит на Пэтти. Терпит её глупые вопросы».       Ему было дико видеть Вергилия в этой обстановке. Вся эта бытовая рутина — крошки пирога на столе, чашки, которые нужно мыть, пыль, которую вчера пришлось выметать из-под дивана — казалась абсолютно несовместимой с фигурой старшего брата. Вергилий всегда ассоциировался у него с чем-то монументальным, холодным и недосягаемым. С троном в подземном мире, с блеском идеальной стали Ямато, с абсолютной, безжалостной силой. А сейчас этот «монумент» сидел в потёртом кресле, и его пальцы в чёрной перчатке аккуратно переворачивали страницу человеческой книги.       Данте почувствовал, как в груди разливается глухое, щемящее тепло. Он был рад. Безумно рад, хоть никогда и ни за что не признался бы в этом вслух. Столько лет он нёс в себе эту пустоту, глуша её дешёвым алкоголем и фальшивым весельем. Смерть матери, потеря брата — эти раны никогда не заживали, они просто покрывались грубым рубцом. И вот теперь, когда Вергилий вернулся, рубец словно начал разглаживаться. Конечно, они по-прежнему общались через зуботычины и колкости, они не умели по-другому. Но само присутствие брата в этих стенах делало агентство похожим на то, чем оно изначально должно было быть. На дом.       Вергилий, ощутив на себе долгий взгляд брата, не поднял головы. Он продолжал смотреть на строчки стихов, но буквы уже давно слились в сплошную тёмную полосу. Его разум был занят совсем другим. Ему было тяжело. Невероятно, невыносимо тяжело. Каждый вдох в этом полуразрушенном, пропахшем дешёвым табаком и стиральным порошком месте давался ему с трудом. Для Вергилия, который десятилетиями выстраивал вокруг себя стену из абсолютного одиночества и гордыни, возвращение к людям было сродни погружению в ледяную воду. Всё здесь казалось ему чуждым, хаотичным и лишённым смысла.       Эти глупые человеческие привязанности, суета из-за немытой посуды, визиты надоедливых девчонок — всё это раздражало его до глубины души. Ему казалось, что эта бытовая трясина медленно, но верно затягивает его, лишая той самой концентрации и силы, к которым он так отчаянно стремился всю жизнь. Временами его охватывало почти паническое желание подняться, выхватить Ямато, рассечь пространство одним точным ударом и уйти. Вернуться туда, где всё просто и понятно. В подземный мир, где правит закон меча, где нет места слабости, глупым вопросам и чувствам. Там, в вечной тьме, ему не нужно было притворяться. Ему не нужно было думать о том, как реагировать на Неро, который смотрел на него вчера на кладбище с этой дурацкой, невысказанной надеждой в глазах. Ему не нужно было справляться с этой удушающей, непривычной ответственностью за кого-то ещё, кроме самого себя.       Но в то же время... он понимал, что не хочет уходить.       Вергилий бросил быстрый, едва заметный взгляд на Данте, который по-прежнему сидел на полу, лениво вытянув ноги. Младший брат выглядел уставшим, но в его позе больше не было того гнетущего, зверя начеку одиночества, которое Вергилий часто замечал в нём раньше. Старший близнец перевёл взгляд на пустую тарелку, где ещё лежали крошки от яблочного пирога. Этот пирог... Пэтти принесла его из чистой, бесхитростной благодарности. Люди делали это не ради выгоды или силы, а просто потому, что им было не всё равно.       Это было то, чего Вергилий был лишён с того самого дня, как сгорел их семейный особняк. С того дня, как он остался совсем один на окровавленной траве, сжимая в детских руках слишком тяжёлую катану. Ему было страшно признаться себе в том, что эта хрупкая, глупая человеческая жизнь начинает ему нравиться. Что тихий стук чайных ложек, ворчание Данте и упрямый взгляд Неро дают ему то, чего не могла дать ни одна, даже самая абсолютная сила в мире — ощущение того, что он больше не один в этой бесконечной вселенной. Что у него есть якорь.       Вергилий медленно закрыл книгу и положил её на колени. Он поднял глаза, встретившись с прямым, понимающим взглядом Данте. Младший брат не улыбался, он просто смотрел на него — спокойно, без вызова, словно читал его мысли.       — Чай остыл, — негромко произнёс Вергилий, и его голос, обычно ледяной, сейчас прозвучал мягче, с едва заметной хрипотцой.       Данте хмыкнул, медленно поднимаясь с пола и потягиваясь всем телом так, что суставы согласно хрустнули.       — Ну, раз остыл, значит, пора заваривать новый, — Данте подошёл к столу и бесцеремонно опёрся о него руками. — На этот раз я сам сделаю. И добавлю туда сахара. Столько, чтобы у тебя зубы заныли, братишка. Тебе не помешает немного подсластить твою унылую жизнь.       Вергилий лишь слегка дёрнул уголком губ в подобии своей редкой, едва заметной усмешки.       — Попробуй только испортить заварку, Данте. И я заставлю тебя выпить её вместе с заварником.       — Ловлю на слове, — Данте весело подмигнул ему и направился на кухню.       Вергилий проводил его взглядом, а затем снова посмотрел в окно. Солнце теперь светило вовсю, согревая мокрые крыши домов. Он остался здесь. Тяжёлый, непривычный путь только начинался, но впервые за многие годы Вергилий чувствовал, что идёт по нему не в одиночку.