Глава X: Старые раны

      Неро сидел на крыльце своего дома, опершись локтями о колени и задумчиво глядя вдаль. Сквозь полуоткрытую дверь позади него доносился тихий, уютный треск кухонной плиты и приглушённый стук посуды — Кирие заканчивала возиться с ужином. А на широкой лужайке перед домом, залитой мягким светом уличного фонаря, царил настоящий хаос. Сейчас трое их воспитанников — Себастьян, Хелена и Коннор — отчаянно носились по траве, весело крича и деля между собой старый кожаный мяч. Коннор то и дело спотыкался, заливаясь звонким смехом, пока Хелена пыталась поймать его за шиворот, а Себастьян победно размахивал руками, забив воображаемый гол между двух деревьев.       Неро смотрел на них, но мысли его были далеко. Вновь и вновь, словно заезженная пластинка, в его голове прокручивался вчерашний день. Кладбище. Свинцовое небо. Тяжёлый, смертоносный удар каменной лапы монстра, который должен был размазать его по граниту. И синяя вспышка. Вергилий встал перед ним без секундного колебания. Он защитил его.       Неро до сих пор помнил этот глухой, металлический скрежет ножен Ямато о костяную броню и то, как напряглись широкие плечи отца, принявшие на себя всю силу чудовищного удара.       «Следи за окружением!» — этот резкий, властный голос до сих пор звучал в ушах.       Неро тяжело вздохнул, запустив пальцы в свои растрёпанные светлые волосы. Внутри него боролись два абсолютно противоположных чувства. С одной стороны, детская, глубоко запрятанная обида требовала справедливости. Почему этот человек, его собственный отец, сначала лишает его руки, оставляет сиротой, годами игнорирует его существование, а теперь… теперь просто молча закрывает спиной? Почему вместо нормального отцовского разговора он лишь раздаёт ледяные подзатыльники и критикует его стойку? Это казалось диким, злило и ранило одновременно.       Но с другой стороны… Неро не мог отрицать очевидного. Вергилий спас его. Тот короткий, едва заметный кивок у ворот кладбища перед тем, как старший близнец растворился в сером дожде, значил больше, чем любые громкие обещания. Отец признал его. Медленно, с огромным трудом, скрежеща зубами и переступая через собственную гордость, Вергилий всё же шёл на контакт. Пусть коряво, пусть через вечные придирки и суровый тон, но это было общение. Начало чего-то нового.       — Опять хмуришься, — раздался тихий, невероятно нежный голос за его спиной.       Неро вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, почувствовав, как тёплые, мягкие ладони Кирие мягко легли на напряжённые плечи. Она присела рядом с ним на деревянную ступеньку, расправив подол своего домашнего платья, и ласково заглянула ему в глаза.       — Всё ещё думаешь о поездке в агентство? — спросила она, переводя взгляд на резвящихся на лужайке детей.              Себастьян как раз шутливо повалил Коннора на траву, и Хелена тут же бросилась их разнимать.       — Да так… — Неро криво усмехнулся, переводя взгляд на свои руки. — Просто никак не могу понять его, Кирие. Он вчера на кладбище закрыл меня от удара. Практически подставился сам. А сегодня утром, когда я пришёл в агентство, он сидел там с таким лицом, будто я — пустое место. Терпел расспросы этой несносной Пэтти, злился, но молчал. А когда я предложил увести её, он посмотрел на меня так, словно я совершил величайший подвиг в его жизни. Мне чертовски тяжело с ним. Данте говорит, что ему нужно время, что он просто не умеет по-другому… Но у меня порой ощущение, что я бьюсь головой о ледяную стену.       Кирие молча слушала, её пальцы нежно перебирали его короткие пряди волос, успокаивая бурю, бушевавшую в его душе. Она мягко улыбнулась, глядя на то, как Коннор весело машет им рукой с лужайки.       — Неро, посмотри на детей, — тихо произнесла девушка, кивнув в сторону играющих сирот. — Помнишь, каким Коннор пришёл к нам полгода назад? Он не разговаривал неделями. Прятался под кроватью каждый раз, когда кто-то громко хлопал дверью, и никого к себе не подпускал. Ему было страшно. Он разучился доверять миру.       Неро молча кивнул, вспоминая те тяжёлые недели.       — Твоему отцу пришлось пройти через гораздо более страшные вещи, — продолжала Кирие, и её голос был полон глубокого сострадания. — Он потерял всё, когда был совсем ребёнком. Выстроил вокруг себя эту ледяную стену, чтобы больше никто и никогда не смог причинить ему боль. То, что он вообще вернулся, то, что находится рядом с Данте и защищает тебя — это уже чудо, Неро. Ему просто безумно страшно показать свою уязвимость. Для него быть любящим отцом — это совершенно незнакомый, пугающий язык, на котором он никогда в жизни не говорил. Ему нужно время. Чертовски много времени. И твоё терпение.       Неро долго молчал, переваривая её слова. Глядя на то, как Себастьян сейчас бережно помогает маленькому Коннору подняться с травы и отряхивает его штанишки, он вдруг почувствовал, как тяжёлый узел в его груди начинает понемногу распускаться. Кирие была права. Вергилий был ранен душой гораздо сильнее, чем они все вместе взятые. Он не умел любить открыто, его этому никто не учил.       — Время, значит… — негромко повторил Неро, накрывая ладонь Кирие своей рукой и слегка сжимая её пальцы. — Ладно. Я попробую. Не обещаю, что не захочу начистить ему физиономию при следующей встрече, когда он опять начнёт придираться… но я постараюсь говорить с ним. Хотя бы просто разговаривать. По-своему.       Кирие счастливо улыбнулась и прижалась своей щекой к его плечу.       — Я знаю, что ты сможешь, — прошептала она. — Ты ведь у меня самый упрямый охотник на демонов. А упрямство в вашей семье — это, кажется, наследственное.       Неро не выдержал и негромко рассмеялся, обнимая её за талию. Глядя на счастливых, беззаботно играющих в темноте детей, он впервые за долгое время почувствовал, что ледяная стена, разделяющая его с отцом, рано или поздно всё-таки даст трещину. Нужно было лишь набраться терпения и продолжать делать шаги навстречу. Крошечные, неуверенные шаги, которые со временем обязательно превратятся в дорогу домой.

***

      Утро встретило братьев Спарда редким для этого сезона сухим, прозрачным теплом. Солнечные лучи безжалостно пробивались сквозь немытые окна агентства, высвечивая каждую пылинку, лениво кружащуюся в воздухе. Вергилий, как обычно, сидел в кресле, погружённый в чтение. Он наслаждался редкими минутами покоя, когда из кухни не доносился грохот посуды, а Данте не завывал под нос свои дурацкие рок-мотивы. Но иллюзия безопасности рухнула в тот самый миг, когда тень Данте загородила свет.       — Подъём, соня! — Данте бесцеремонно захлопнул книгу прямо перед носом брата, едва не прищемив ему пальцы. — Мы идём гулять.       Вергилий медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и пронзительные, сузились до опасных щёлок. Вся авторитарная натура мгновенно восстала против этого бесцеремонного вторжения в личные границы.       — Исключено, — ровным, ледяным тоном отчеканил он. — Моё присутствие на улицах этого города не имеет практического смысла. И убери свои руки от моей книги, Данте, пока я не укоротил их на пару дюймов.       — Ой, да брось ты! — Данте нагло ухмыльнулся и, не теряя времени, ухватил Вергилия за рукав шёлковой рубашки, с силой потянув вверх. — Ты заплесневеешь в этом кресле! Тебе нужен свежий воздух, общество приличных людей и хоть какая-то активность, кроме переворачивания страниц. Живее, Верг!       — Отпусти. Меня. — В голосе Вергилия зазвенел металл.       Вместо ответа Данте лишь сильнее потянул его за руку. Это стало последней каплей. Пространство между ними мгновенно раскалилось. Вергилий резко перехватил запястье брата, заламывая его назад с хрустом, который заставил бы любого человека закричать от боли. Но Данте лишь предвкушающе осклабился. Свободной рукой младший близнец нанёс короткий, мощный удар в челюсть, который Вергилий заблокировал предплечьем.       В следующую секунду гостиная агентства превратилась в зону боевых действий. Безмолвный, стремительный танец двух полудемонов сносил всё на своём пути. Вергилий совершил быстрый подножный замах, заставляя Данте совершить сальто назад и с грохотом снести старую вешалку. Данте в ответ швырнул в брата подвернувшийся под руку стул, который Вергилий рассёк надвое ребром ладони, даже не моргнув. Они сцепились в глухом, тяжёлом клинче у двери. Тяжёлое дыхание обоих смешивалось с тихим рычанием.       — Ты… идёшь… со мной… упрямый… индюк! — процедил Данте, наваливаясь всем весом и пытаясь вытолкнуть брата на улицу.       — Твоё упорство… достойно лучшего применения, — Вергилий упёрся ладонью в грудь Данте, концентрируя демоническую энергию, чтобы отбросить его.       Дверь агентства внезапно распахнулась сама, и на пороге показался Неро. Он застыл, переводя ошеломлённый взгляд с Данте, который висел на воротнике Вергилия, на самого Вергилия, чья причёска впервые за день растрепалась, а рубашка была наполовину расстёгнута.       — Э-э-э… — Неро почесал затылок. — Я, конечно, знал, что вы дикие, но чтобы устраивать спарринг прямо на пороге? Данте, ты же сказал, что мы просто идём перекусить?       Вергилий резко замер. Его взгляд скользнул по фигуре Неро, и в глубине глаз промелькнуло искреннее удивление, смешанное с глухим раздражением. Он мгновенно понял, что Данте всё спланировал заранее, втихаря позвав парня. Эта наглая манипуляция уязвила его гордость, но присутствие сына заставило Вергилия сдержать рвущийся наружу гнев. Драться перед собственным сыном, словно дикие звери за кусок территории, было ниже его достоинства.       Вергилий медленно отпустил воротник Данте и одним плавным, властным жестом поправил свою рубашку. На лице вновь застыла маска ледяного, неприступного величия, хотя грудь всё ещё тяжело вздымалась от недавней схватки.       — В этот раз ты победил своим несносным упрямством, Данте, — процедил Вергилий, бросив на брата убийственный взгляд. — Но учти: если это глупое сборище утомляет меня больше, чем заслуживает, я уйду. И никто из вас меня не удержит.       Данте победно зашагал вперёд, весело подмигивая Неро за спиной отца.       — Вот и отлично! Идём, семейство. Нас ждут великие дела.

***

      Город встретил их суетой, шумом и буйством красок, от которых у Вергилия почти сразу начала раскалываться голова. Данте целенаправленно вёл их в самый оживлённый, центральный парк, где в этот субботний день проходил какой-то местный фестиваль. Для Вергилия всё происходящее вокруг казалось абсолютным, неконтролируемым хаосом. Люди. Тысячи людей. Они смеялись, кричали, бегали, толкали друг друга, поглощали в невероятных количествах какую-то странную, пахнущую гарью и дешёвым маслом пищу на палочках. Визг катающихся на каруселях детей смешивался с оглушительной музыкой из динамиков и лаем многочисленных собак.       Старший полудемон шёл посередине, прямой как стрела, держа руки за спиной. Его полы тёмно-синего плаща едва колыхались, а каждый шаг был выверен и точен. Он смотрел на всё это безумие с выражением глубочайшего, почти экзистенциального недоумения. Для существа, привыкшего к холодной эстетике преисподней или строгому уединению библиотек, человеческий праздник казался добровольным сумасшествием.       — Зачем они это делают? — наконец не выдержал Вергилий, остановившись возле палатки, где продавали сахарную вату. Его брови сошлись у переносицы, когда он наблюдал, как маленькая девочка размазывает липкий розовый ком по всему своему лицу. — Это не имеет никакой практической пользы. Они тратят свою недолгую жизнь на поглощение рафинированного сахара в толпе себе подобных. Это… бессмысленно.       Данте, уже успевший где-то раздобыть огромный стакан с шипящей газировкой, весело фыркнул.       — Это называется «веселье», братишка. Попробуй как-нибудь на досуге, тебе понравится. Неро, подтверди!       Неро, шедший чуть сбоку, держа руки в карманах куртки, негромко усмехнулся. Он наблюдал за отцом с плохо скрываемым любопытством. Видеть грозного Вергилия в окружении воздушных шариков и мыльных пузырей было чертовски дико. Но в то же время внутри юноши росла странная, тёплая гордость. Отец не ушёл. Он терпел этот шум, этот липкий воздух и глупые шуточки Данте просто ради того, чтобы быть здесь. Вместе с ними.       — Ну, вообще-то, это расслабляет, — мягко произнёс Неро, делая шаг ближе к Вергилию. — Иногда полезно просто выключить голову и побыть обычным человеком. Без мечей, без демонов и без мыслей о спасении мира.       Вергилий медленно повернул голову к сыну. Его взгляд смягчился — совсем чуть-чуть, едва заметно для постороннего глаза, но Неро это уловил.       — Быть обычным… — тихо, почти про себя повторил Вергилий. На мгновение взгляд стал отрешённым, словно он примерил это слово на себя и обнаружил, что оно сидит на нём так же неловко, как чужой плащ. — Глупая иллюзия, Неро. Наша кровь никогда не позволит нам быть обычными.       — Может и так, — согласился Неро, пожимая плечами. — Но попробовать-то никто не мешает. Смотри.       Он указал рукой в сторону небольшого тира, где толпились подростки, пытаясь сбить пластиковые мишени из игрушечного оружия, чтобы выиграть огромного плюшевого медведя. Данте тут же оживился, его глаза хищно блеснули.       — О-о-о, — протянул младший брат, толкая Вергилия локтем в бок. — А вот это уже по нашей части. Что скажешь, грозный лорд? Покажешь этим человеческим детёнышам, как нужно обращаться с оружием? Или ты боишься проиграть мне в точности?       Вергилий посмотрел на тир, затем на ухмыляющегося Данте, а потом на Неро, в чьих глазах загорелся азартный огонёк. Напряжение, сковывавшее его плечи с самого утра, вдруг начало уступать место непривычному, почти забытому чувству соперничества. Его губы дрогнули в едва заметной, хищной полуулыбке.       — Моя точность абсолютна, Данте. И если ты надеешься превзойти меня в стрельбе — ты глупец. Неро, смотри внимательно. Я покажу тебе, что такое истинная концентрация.       Данте радостно присвистнул, увлекая их к палатке. И пока они спорили о правилах и целились в крошечные мишени под удивлённые взгляды прохожих, Вергилий поймал себя на мысли, что этот хаотичный, безумный мир людей уже не кажется ему таким уж чужим.       Деревянный прилавок тира пах дешёвым лаком и машинным маслом. Вергилий брезгливо прикоснулся к пластиковому прикладу игрушечной винтовки, взвешивая её в руке. Для него, привыкшего к безупречному балансу кованой стали Ямато, это пластмассовое недоразумение казалось невесомым, почти эфемерным. Он слегка нажал на спусковой крючок — тот поддался с неприятным, дешёвым скрипом.       — И это вы называете оружием? — негромко, с явным пренебрежением произнёс Вергилий, прищурив один глаз и глядя сквозь кривой пластиковый прицел на уродливые фигурки жестяных уток на заднем фоне.       — Ой, да не кривись ты так, будто тебе подсунули дохлую крысу! — Данте уже вовсю веселился, шумно засыпая пластиковые шарики в магазин своего ружья. — Это тебе не адские врата карать, тут нужна тонкая, ювелирная работа с кривым человеческим пластиком. Слабо выбить десятку из десяти, великий мастер меча?       Вергилий ничего не ответил. Он молча вскинул винтовку к плечу. Его поза мгновенно изменилась: спина натянулась, как струна, левое плечо чуть подалось вперёд, а дыхание стало настолько ровным и глубоким, что казалось, будто он замер навечно.       «Концентрация…» — пронеслось в его голове.       И в то же мгновение, когда палец коснулся спуска, память Вергилия безжалостно, словно сорвавшийся с цепи зверь, швырнула его на много лет назад.       Солнечный блик на деревянной рукояти маленького тренировочного лука. Пахло скошенной травой и розами из маминого сада. Маленький Вергилий, изо всех сил стараясь держать спину ровно, натягивал тетиву. Пальцы отчаянно болели, но он терпел, потому что мама смотрела на него с террасы, мягко улыбаясь.       — Главное — не сила натяжения, милый, а покой внутри тебя, — звучал её далёкий, мягкий голос.       А рядом, прямо в ухо, пятилетний Данте истошно орал, пытаясь отобрать у него колчан со стрелами, капризничал, мешал прицелиться.       Сухой, негромкий хлопок игрушечного выстрела вернул Вергилия в реальность. Жестяная уточка на самом дальнем ряду с глухим стуком повалилась назад.       — Ого, — присвистнул Неро, стоявший чуть позади и внимательно наблюдавший за каждым движением отца. — Без промаха. И даже не глядя на прицел.       Данте тоже замер, на секунду перестав ухмыляться. Его взгляд, обычно такой беззаботный, на мгновение подёрнулся странной, глубокой дымкой. Хлопок выстрела и сосредоточенное лицо брата всколыхнули и его собственные воспоминания.       Огромный зал поместья, залитый полумраком дождливого вечера. Они с Вергилием, совсем ещё мальчишки, сидели на ковре возле камина и спорили, чей деревянный меч прочнее. Данте, как всегда, лез на рожон, пытаясь доказать свою правоту кулаками, а Вергилий лишь высокомерно фыркнул, цитируя какую-то заумную строчку из отцовских книг. Мама зашла в комнату, неся на подносе кружки с горячим молоком и печеньем.       — Тише, сорванцы, вы же братья, — говорила она, ласково взъерошивая серебристые волосы Данте. Как же давно это было. До того, как огонь пожрал всё. До того, как мир раскололся надвое.       Данте тряхнул головой, отгоняя навязчивые призраки прошлого, и снова натянул на лицо привычную маску весёлого безумца.       — Ну подумаешь, одну сбил! — воскликнул он, шумно передёргивая затвор своего ружья. — Теперь смотри, как это делают профессионалы!       Он начал палить без перерыва, выдавая быструю, хаотичную серию выстрелов. Жестяные утки валились одна за другой под его заливистый смех, заставляя испуганного парня-продавца за прилавком медленно отступать назад. Неро стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к деревянной опоре навеса. Он переводил взгляд с одного близнеца на другого.              Внутри него всё ещё жило лёгкое, фоновое напряжение — слишком свежи были раны, слишком много вопросов оставалось без ответов. Он не мог полностью расслабиться в компании этих двоих, зная, на что способна их разрушительная сила, когда они не в духе. Но в то же время… Неро чувствовал, как его медленно отпускает моральная усталость, копившаяся неделями. Здесь, в шуме праздничной толпы, под тёплым летним солнцем, они не были полудемонами, решающими судьбу человечества. Они были просто семьёй. Странной, нелепой, колючей, но чертовски настоящей.       Неро глубоко вдохнул тёплый воздух, пахнущий попкорном и нагретым асфальтом, и улыбнулся. Ему было хорошо. Впервые за долгое время он не должен был никого спасать. Ему позволялось просто смотреть, как его отец и дядя спорят из-за плюшевого медведя, словно обычные люди, у которых впереди ещё целая вечность, чтобы во всём разобраться.

***

      Сумерки опустились на город внезапно, словно тяжёлый занавес из тёмно-синего бархата. Тепло праздничного дня испарилось без следа, уступив место сырой, промозглой прохладе, которая сквозняком тянулась по узким переулкам. Когда братья вернулись в агентство, в помещении царил полумрак. Свет уличного фонаря робко пробивался сквозь немытые стёкла, выхватывая из темноты силуэты старой мебели и пыльного пианино. Тишина, которая ещё утром казалась благословенной, теперь давила на плечи, став тяжёлой и душной.       Данте с тихим вздохом облегчения скинул с плеч свой алый плащ, небрежно бросив его на спинку ободранного дивана. Он устало потянулся, чувствуя, как гудят мышцы после долгой ходьбы по асфальту, и направился было к холодильнику в надежде отыскать там банку холодного пива.       — Это было отвратительно, Данте.       Ледяной, тихий голос Вергилия разрезал тишину гостиной, подобно удару обнажённого клинка. Данте замер на полпути, рука так и осталась висеть в воздухе. Он медленно обернулся. Старший брат стоял у окна, скрестив руки на груди. Причёска Вергилия снова была безупречно уложена, на рубашке — ни единой лишней складки, но в каждом движении, в самом повороте головы сквозило такое колоссальное, сдерживаемое напряжение, что воздух вокруг него, казалось, начинал искриться.       — Эй, ну чего ты опять начинаешь? — Данте примирительно улыбнулся, попытавшись вернуть на лицо привычную маску беззаботного шутника. Он облокотился на кухонную стойку, скрестив ноги. — Нормально же погуляли. Ты даже сбил рекордное количество этих дурацких жестяных уток. Я думал, мы наконец-то нашли общий язык, а ты опять строишь из себя оскорблённую невинность.       — Общий язык? — Вергилий сделал шаг вперёд, и шаги, вопреки обыкновению, прозвучали отчётливо и тяжело. — Ты называешь этим дешёвым словом то балаганное зрелище, которое устроил? Ты притащил меня туда, словно диковинного зверя на потеху толпе. Ты заставил Неро участвовать в этой нелепой пантомиме. Твоё поведение… оно не просто легкомысленно, Данте. Оно оскорбительно. Ты превратил нашу жизнь, нашу силу в дешёвый балаган для развлечения человеческого мусора!       Данте почувствовал, как улыбка медленно сползает с лица. Его пальцы крепче сжали край деревянной стойки. Он всё ещё пытался удержать равновесие, увести разговор в привычное русло шуток, но внутри уже начинало закипать глухое раздражение.       — Верг, прекрати, — тихо, но твёрдо сказал он. — Никто никого не выставлял на посмешище. Мы просто пытались… я просто хотел, чтобы мы побыли вместе. Как нормальные люди. С Неро. Ты хоть понимаешь, как парню важно было увидеть, что его отец — не просто безжалостная машина для убийства, а живой человек?       — Мне плевать на твои сентиментальные мотивы! — Вергилий резко взмахнул рукой, и этот жест был полон такой ярости, что Данте невольно подобрался. — Твоя вечная тяга к дешёвой человеческой суете — это лишь способ убежать от реальности. Ты слаб, Данте. Ты всегда был слаб. Ты цепляешься за эти жалкие привязанности, за этих Пэтти, Триш, Леди, Неро… потому что боишься остаться наедине с собственной никчёмностью. Ты не способен нести груз нашей крови. Ты никогда не был способен.       — О, ну конечно, — Данте горько усмехнулся, и в голосе впервые за вечер зазвенели опасные нотки. — Куда уж мне до тебя, великий искатель силы. Ты-то у нас безупречен. Только напомни мне, кто из нас двоих чуть не разрушил мир пару лет назад ради того, чтобы доказать свою крутизну? Кто бросил беременную женщину и теперь её судьба не, а Неро рос сиротой?       — Я делал то, что должен был! — Вергилий практически выплюнул эти слова, сделав ещё шаг к брату. Расстояние между ними сократилось до пары метров, и теперь они стояли друг напротив друга, словно два готовых к прыжку хищника. — Я выживал! Пока ты развлекался в своём пыльном офисе, поглощая пиццу и строя из себя героя, я прошёл через ад. И всё это… вся моя жизнь, вся моя боль — это результат твоей слабости!       Данте удивлённо приподнял брови, его лицо потемнело.       — Моей слабости? Вергилий, ты в своём уме? В чём ты меня обвиняешь?       — Во всём! — Голос Вергилия сорвался на глухой, клокочущий рык.       Его грудь тяжело вздымалась, пальцы судорожно сжались в кулаки, так что кожа перчаток натянулась до предела. В его глазах, обычно таких расчётливых и холодных, сейчас полыхал первобытный, неуправляемый пожар. Это была не просто злость — это была древняя, неизлечимая боль, которая наконец прорвала плотину многолетнего молчания.       — Если бы ты тогда был сильнее… Если бы ты защитил её! — Вергилий наступал на брата. — Она погибла, потому что пыталась уберечь тебя! Всё, что произошло со мной в ту ночь, вся моя слабость, моё падение — всё это из-за тебя!       Слова упали между ними, тяжёлые и грязные, словно камни. Данте замер, словно от физического удара под дых. Воздух со свистом вырвался из его лёгких. Его лицо мгновенно утратило все краски, став мертвенно-бледным. Глаза округлились от шока и невыносимой, обжигающей обиды. Вергилий знал. На самом деле он прекрасно, до мельчайших деталей знал правду. В глубине своего израненного разума он давно признал, что мать любила их одинаково, что она отчаянно пыталась спасти обоих и погибла, разыскивая его, Вергилия. Но признать это лицом к лицу — означало разрушить всю ту ментальную броню, которую он выстраивал десятилетиями. Ему жизненно необходим был виноватый. Тот, на кого можно было скинуть эту удушающую, неподъёмную тяжесть детского чувства вины. И этой удобной, привычной мишенью всегда, с самого детства, был Данте. Это была его защитная реакция — выстроить баррикаду из обвинений, чтобы самому не захлебнуться в собственной боли.       Данте медленно опустил голову. Его плечи безвольно поникли. Вся напускная весёлость, бравада и сила словно испарились, оставив лишь уставшего, глубоко несчастного мужчину, у которого только что безжалостно расковыряли самую страшную, никогда не заживающую рану.       — Ты действительно так думаешь?.. — очень тихо, почти шёпотом спросил Данте. В голосе не было злости — только бездонная, бесконечная усталость. — Столько лет прошло, Верг… А ты всё ещё винишь меня в том, что мы выжили.       Вергилий тяжело дышал, глядя на брата. Яростный огонь в глазах начал стремительно угасать, оставляя после себя лишь пепел и глухое, липкое осознание содеянного. Он посмотрел на бледное лицо Данте, на его опущенные плечи, и внутри него что-то болезненно сжалось. Он понял, что ударил ниже пояса. Ударил туда, куда бить было нельзя. Защитный барьер сработал безупречно, но цена этой защиты оказалась слишком высока — он снова причинил боль единственному человеку, который искренне ждал его возвращения. Вергилий медленно отвёл взгляд в сторону, не в силах больше смотреть брату в глаза.       — Я… — Вергилий попытался что-то сказать, но горло перехватило спазмом. Он так и не смог выдавить из себя слова извинения — гордость и многолетняя привычка закрываться от мира мёртвой хваткой сжали его разум.       Он просто развернулся и молча, бесшумной тенью направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждая ступенька давалась ему с трудом, словно на ноги были надеты тяжёлые кандалы. Данте остался стоять у кухонной стойки. Он не пытался его остановить, не кричал вслед. Он просто смотрел на пустую тарелку из-под утреннего пирога, чувствуя, как в груди разливается привычная, холодная пустота. Праздник закончился. Иллюзия тёплой, нормальной семьи разбилась на тысячи мелких, острых осколков, оставив их обоих один на один со своими призраками в

***

      Тишина, воцарившаяся в агентстве после ухода Вергилия наверх, казалась почти осязаемой. Она давила на плечи, мешалась в углах холодной гостиной и пахла старой бумагой, остывшим чаем и застарелой, никогда не заживающей обидой. Данте так и стоял у кухонной стойки, не шевелясь. На лбу пролегла глубокая складка, а губы были сжаты в тонкую, безрадостную линию. Вся привычная лёгкость, весь этот щит из напускного безразличия и глупых шуток сейчас лежал у его ног грудой бесполезных осколков.       Дверной колокольчик звякнул негромко, почти извиняюще.       Дверь приоткрылась, впуская в душную полутьму зала струю свежего вечернего воздуха. На пороге показался Неро. Он замялся, придерживая дверь рукой, и бросил быстрый взгляд внутрь.       — Слушайте, я тут это… ключи от фургона на столе забыл, — негромко произнёс парень, делая шаг через порог. — Нико просила забрать, а то мы завтра на рассвете уезжа…       Неро осёкся на полуслове. Он мгновенно почувствовал, как изменилась атмосфера в помещении. Воздух буквально искрил от остаточного напряжения, словно здесь только что бушевала гроза. Парень перевёл взгляд на дядю. Данте даже не повернул головы на звук его голоса. Он стоял всё так же неподвижно, уставившись в пустоту, и в поникшей фигуре, в безвольно опущенных плечах сквозило такое беспросветное, глухое уныние, какого Неро никогда прежде у него не видел.       Неро медленно закрыл дверь, оставив ключи в покое. Он не был глупцом. Обладая природной проницательностью, обострённой годами тяжёлой жизни, юноша мгновенно сложил два плюс два. Вергилия в комнате не было, наверху царило мёртвое молчание, а Данте выглядел так, словно его только что заживо похоронили под обломками собственного дома.       — Опять сцепились? — тихо спросил Неро, подходя ближе к кухонному островку и облокачиваясь на него рядом с дядей.       Данте тяжело вздохнул. Этот звук был похож на шелест сухой листвы. Он медленно поднял голову, и Неро поразился тому, какими старыми и бесконечно уставшими выглядели сейчас глаза этого вечного балагура.       — Если бы просто сцепились, малец, — глухо отозвался Данте, криво и совсем не весело усмехнувшись. — К этому-то нам не привыкать. Пара синяков, сломанная мебель… ерунда. В этот раз мы решили обойтись без мечей. Оказалось, словами резать получается гораздо глубже.       — И в чём дело? — Неро нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на упрямого отца. — Что этот старый зануда опять выкинул?       — Он не выкинул, Неро. Он просто… никак не может отпустить, — Данте покачал головой, переводя взгляд на тёмное окно. — Вергилий застрял в той ночи, когда наш дом сгорел. Для него время остановилось много лет назад. Он до сих пор считает, что во всём виноват я. Что мать погибла, потому что побежала спасать меня, а не его. И знаешь что самое паршивое? Он ведь сам знает, что это не так. Но признать это — значит сломаться окончательно. Ему проще ненавидеть меня, чем признать собственную слабость перед прошлым.       Неро молча слушал, и с каждым словом дяди его кулаки сжимались всё сильнее. Внутри него поднималась волна упрямой, горячей решимости. Он вспомнил слова Кирие о том, что Вергилий просто не умеет по-другому, что ему страшно. Но оставлять всё вот так, позволяя отцу гнить в собственной ментальной тюрьме и отталкивать единственных людей, которым он был небезразличен, Неро не собирался.       — Хватит, — твёрдо произнёс Неро, отстраняясь от стойки. — Я пойду поговорю с ним.       — Неро, не надо, — попытался остановить его Данте, протягивая руку. — Он сейчас никого не подпустит. Закроется в своей раковине, и ты только зря потратишь силы.       — Посмотрим, — отрезал юноша и решительным шагом направился к лестнице.       На втором этаже агентства было ещё темнее и холоднее, чем внизу. Неро поднялся по скрипучим ступеням и остановился перед приоткрытой дверью небольшой, полупустой комнаты, которую Вергилий временно занял. Изнутри не доносилось ни звука. Неро без стука толкнул дверь. Вергилий стоял спиной к нему, замерев у узкого окна. Его руки были заложены за спину, а пальцы в перчатках судорожно сжимали друг друга. Силуэт старшего полудемона казался тёмным, почти зловещим изваянием на фоне ночного неба. Он даже не обернулся на шаги сына, лишь плечи едва заметно напряглись.       — Я не давал разрешения на вход, — ледяным, отстранённым тоном произнёс Вергилий.       — А мне плевать на твои разрешения, — резко ответил Неро, закрывая за собой дверь и делая несколько шагов вглубь комнаты. — Я устал смотреть на то, как вы с Данте упиваетесь своим общим горем, ломая всё вокруг себя. Тебе не надоело, а? Столько лет прошло, а ты всё ещё ведёшь себя как обиженный ребёнок, который прячется за своей дурацкой гордостью!       Вергилий медленно, с величественным изяществом развернулся. Его лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете, а в глазах застыла глухая, зловещая пустота. Но Неро не отступил. Он стоял прямо перед отцом, упрямо вскинув подбородок.       — Ты ничего не понимаешь, мальчишка, — тихо, но с угрозой процедил Вергилий. — Твой разум слишком прост, чтобы осознать глубину того, что было утеряно. Ты судишь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего представления.       — Так расскажи мне! — Неро сделал шаг вперёд, почти вплотную приближаясь к отцу. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Расскажи мне, почему ты так отчаянно цепляешься за эту ненависть! Почему ты обвиняешь Данте в том, в чём он не виноват? Ты думаешь, ты один пострадал? Вы оба потеряли всё в ту ночь! Но Данте хотя бы пытается жить дальше. Он пытается протянуть тебе руку. А ты… ты просто плюёшь ему в лицо при каждой возможности!       Вергилий молчал. Несколько долгих секунд он просто смотрел на сына, и во взгляде медленно, словно сквозь толщу льда, начала проступать какая-то глубокая, вековая усталость. Гнев уступил место глухой, изматывающей обречённости. Он понял, что этот упрямый юноша не уйдёт, пока не получит ответов. И, к собственному удивлению, Вергилий почувствовал, что у него больше нет сил сопротивляться этому напору. Он медленно опустил руки и отвернулся обратно к окну, тяжело оперевшись ладонями о деревянный подоконник.       — Наш дом… — тихо, почти шёпотом начал Вергилий, и этот непривычно мягкий, надломленный тон заставил Неро замереть. — Наш дом сгорел в огне преисподней за считанные минуты. Тьма пришла за нами, потому что мы были детьми Спарды. Ма… Мама… она спрятала Данте в шкафу, а сама побежала в сад, надеясь найти меня. Я был слишком слаб, не смог защитить её. Она погибла в том огне, пытаясь спасти свою семью. А судьба Спарды… до сих пор окутана мраком. Он просто исчез, оставив нас один на один с этим кошмаром.       Вергилий замолчал. Его плечи едва заметно вздрагивали от глубокого, прерывистого дыхания. В этой душной темноте он впервые за многие десятилетия обнажил свою душу перед кем-то, сорвав безупречную маску холодного лорда. Неро смотрел на его напряжённую спину, и вся его злость мгновенно испарилась, уступив место щемящему, глубокому сочувствию. Он понял, какую неподъёмную тяжесть этот гордый человек нёс в себе всю свою жизнь.       — Она любила тебя, Вергилий, — мягко, уже без прежней резкости произнёс Неро. — Она погибла, потому что любила вас обоих. И точно не хотела бы, чтобы вы уничтожали друг друга сейчас. Тебе не нужно больше воевать с прошлым.       Вергилий медленно повернул голову. На его лице не было привычной суровости — лишь странное, робкое удивление. Он посмотрел на Неро, на этого упрямого, сильного юношу, который, несмотря на всю его колючесть, стоял здесь и пытался вытащить его из бездны.       — Спасибо, Неро, — тихо, но отчётливо произнёс Вергилий.       Эти слова дались ему с трудом, они казались непривычными на его губах, но они были абсолютно искренними. Неро понимающе кивнул и, больше ничего не говоря, медленно повернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он знал, что первый, самый важный шаг сделан.       Вергилий остался один в полумраке. Вновь посмотрел на свои руки в чёрных перчатках. Внутри него, под толщей многолетнего льда, медленно зарождалось совершенно новое, непривычное чувство покоя. Он вспомнил упрямый взгляд сына и усталые, но всё ещё ждущие глаза брата.       «Неро, научит меня быть человеком», — подумал Вергилий, и слабая, едва заметная тёплая улыбка впервые за долгое время коснулась его губ. — «А Данте… Данте покажет мне, как жить в этом странном, шумном мире».