IX.

Обессиленная, ненадолго она забывается, но только за тем, чтобы быть разбуженной эффектным появлением Джеймса. Ослепленная даже малым светом, она не сразу замечает, что он отлично выглядит и, по-хозяйски облокотившись на перила лестницы, громко спрашивает: - Ну, и что ты сделала с моим братцем? Обычно, он не ложится спать позже десяти. Агнес прикрывает глаза рукой. Сердцебиение учащается. Она боится Джеймса больше, чем Кенни, потому что Джеймс – закрытая книга, и он кажется непробиваемым. В его глазах – только ненависть, что плещется кислотой. Где тот милый красавчик, что очаровал меня в клубе, куда он делся, думает девушка. Мужчина спускается к ней, упирается руками в изножье койки, морщится, издевательски ухмыляясь: - Ты ужасно выглядишь, моя птичка.  - Сама виновата, - осторожно сипит Агнес, касаясь своего опухшего, болезненного лица.  - Даже так? – быстро вскидывает брови Джеймс. – Кажется, вы тут подружились.  - Зачем ты пришёл? – враждебно спрашивает девушка, помня о своём опасном плане поссорить братьев. – Разве Кенни в прошлый раз не ясно выразился? - Ох, мне плевать, это и мой дом тоже. Значит, мне ты принадлежишь так же, как и ему. - Как это? – спрашивает пленница. - Это наш семейный дом. Мы здесь выросли. Кенни оставался с Роной, а я свалил от них, как только смог, - Джеймс обходит кровать и садится Агнес в ноги, слегка подтянув ткань брюк на коленях, чтобы не отвисли. – Но это не значит, что у меня нет прав на эту дыру. И на тебя, - он хищнически улыбается напряженной Агнес. – В конце концов, это ведь я тебя нашёл. - Кто такая Рона? - Тебе ли не всё равно, кошечка моя? – мужчина уверенно кладёт холодную руку на лодыжку Агнес, и крепко её сжимает, а потом недовольно морщится, и почти одергивает её. – Волосы растут, какая мерзость! Ну да, думает Агнес, это же так неестественно – обрасти ими в плену. - Кенни часто говорит про неё, - тихо проговаривает она.  - Видно, он правда тебе доверяет, - усмехается Джеймс, но Агнес замечает при этом странную искру неудовольствия в его лице. – Для него она остаётся главной женщиной, все эти блондинки – его фетиш. Но лично мне всё равно, как вы выглядите, для меня вы все просто потаскухи. - Почему? Чем женщины тебе насолили? Джеймс игнорирует её вопрос и продолжает: - Но признаю, мне тоже не по себе от того, как вы похожи. Только в ней, в трезвой, было больше достоинства, - он пожимает плечами, задумчиво глядя перед собой, и лицо его передёргивает в отвращении. –  Не знаю, зачем шлюхе достоинство. Агнес думает, ну давай же. Продолжай, урод, я почти нащупала правду. - Но мне достаточно даже твоего внешнего сходства с ней, чтобы ненавидеть тебя сильнее остальных потаскух, - он резко поворачивается к ней и, злобно ухмыляясь, отвешивает яростную пощечину. Агнес охает и отворачивается, щека горит. Опасно расслабляться рядом с ним, думает она, сдерживая слезы, даже на мгновение. – Ты не просто блондинка, козочка моя. Ты на неё похожа, как если бы у неё был близнец, моложе её на десятилетия. Агнес, держась за щеку, размышляет, странно, я такого сходства не заметила, но чокнутым братишкам, видимо, виднее. Джеймс грубо дергает её за руку, заставляя её затравленно посмотреть на него. - Не отворачивайся, сука, - он рывком подтягивает её к себе, и Агнес ещё слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она падает на него, и он обнимает её, стискивает до того сильно, что, кажется, кости во-вот затрещат. Мужчина запускает руку в её волосы, обматывает их вокруг кулака, утыкается лицом в её шею и начинает методично покачиваться, как заведенный псих. Девушка висит в его руках, как марионетка. - Сначала она не подпускала меня к себе, потом он не подпускал меня к ней, а потом она стала обвисшей, вонючей, ни на что не годной потаскухой, но я всё равно её трахнул, - отчаянно жалуется Джеймс, дыша ей в шею. – Знаешь, как мне было мерзко, радость моя? Девушка думает, ага, это глубоко больная семейка. – Она спала со всеми, а мне досталась её сухая сморщенная пизда! – он буквально рычит. – Чем я хуже? Агнес думает, в этом доме царит абсолютное зло. - Я жалею только о том, что отдал тебя Кенни. Рона послала мне тебя, чтобы вернуть свой должок.    Внутри у Агнес всё холодеет. - Брату следовало спрятать тебя, солнце, но он верит мне, потому что так нас научили, – добавляет Джеймс, немного успокоившись. Он перестает механически качаться и немного отстраняет девушку от себя, чтобы заглянуть в её разбитое лицо. Он хватает её за подбородок. – Смотри на меня, мразь!  Девушка покорно смотрит в его льдисто-синие глаза и думает, почему с ним не срабатывает? Почему никаких видений? Она думает, сейчас он убьёт меня, а я даже вмазать ему не могу.  - Рона просила передать, – спокойно говорит она. – Что она всегда любила Кенни сильнее, чем тебя, - она ехидно ухмыляется ему своими распухшими, потрескавшимися губами, и добавляет. –  Да и мне он нравится больше.  Это срабатывает, видно, в психике больных на голову ублюдков пленница уже достаточно поднаторела. Джеймс свирепеет, и с яростным рёвом «сука» отшвыривает Агнес на пол. Потом он садится на неё сверху и начинает хаотично лупить, но девушка под ударами в последний момент всё же успевает поймать его мертвый взгляд.

***

Рона, в порванном алом платье, растрепанная и пьяная, развязно сидит на диване в светлой гостиной. С апатичным видом курит сигарету, стряхивая пепел на пол, пока какой-то смутный тип трудится у неё между ног. Когда она замечает Агнес, лицо её искажается в ненависти, и она рычит, выплёвывая слюни: - Проваливай отсюда, мелкий ублюдок! Агнес в замешательстве. Ей стыдно и обидно. Рона преследует её, бегает за ней по всему дому, размахивая ремнем, и орет: - Не называй меня матерью, сопливая ты сволочь! Твоя мать – ёбаная дьяволица! Растерянность и вина. Роскошная Рона трахает Джеймса в своей спальне, Агнес видит это, подглядывая в окно. На вид мальчику лет тринадцать. Он силится поднять голову, чтобы разглядеть голую мамашу, и в распахнутых глазах его обожание, граничащее с поклонением. Он цепляется руками за её сочные бёдра. Агнес в ужасе, но ещё сильнее в ужасе она от того, что член в её штанах встаёт. Рона, с размазанным макияжем, пьет в компании нескольких мутных мужчин. Один из них лезет рукой ей в промежность, и она по-шлюшьи смеется. Заметив Агнес, она перестаёт смеяться, и, приподняв одну из пустых бутылок, злобно цедит: - Если ты сейчас же не уберешься, я засуну её тебе в задницу. Растерянность, ревность, злость.    Испытывая тревогу, Агнес украдкой заглядывает дверную в щель и видит, как потасканная Рона надрачивает Кенни в небольшой комнате с двумя кроватями. Над кроватью Кенни, раскрасневшегося, сидящего с виновато опущенной головой, висит таблица химических элементов.  - Мой сладкий мальчик меня больше не любит? – заплетающимся языком проговаривает обиженно Рона. Скрипит дверь, и женщина, выпустив из руки вялый член Кенни, враждебно смотрит в её сторону. Агнес чувствует обиду, стыд, возбуждение и чудовищную ревность. И снова стыд. Отчуждение. Рона держит её за волосы и орет: - Ублюдки, надо было избавиться от вас обоих! - Отпусти его, мама! – вопит Кенни рядом, дергая её за руку, но она его отталкивает.  - Я тебе не мама, жалкий ты выродок! – она отшвыривает Агнес. – Ещё раз назовешь меня матерью, и я тебя прикончу! Рона! – орёт она с пеной у рта. – Меня зовут Рона! Блондинка в красном красиво курит, сидя за кухонным столом, и теребит в руках поделку из цветного картона – корзинка с цветами. Агнес сидит напротив и смотрит на неё снизу-вверх. Ей страшно, и она чувствует растерянность. Она не понимает. – Даже не пытайся, - говорит Рона, жестоко сминая в руках поделку. – Почему? – дрожащим от слез детским голосом спрашивает Агнес. – Ты – это он, - затягивается блондинка. - А Кенни... - женщина мечтательно улыбается, глядя в окно, и выпускает дым. – Очень чувствительный малыш.   Агнес охватывает растерянное непонимание, а потом – обида. Зависть. Злость. В следующем видении она просто лупит юного Кенни, не чувствуя ничего, кроме яростной ненависти. Затем она стоит над телами обнаженных, растерзанных девушек, совершенно голая, и, надрачивая себе окровавленной рукой, ненавидит вообще всё. Яростная ненависть владеет ею, когда она трахает серую, исхудалую, изможденную Рону, безвольно лежащую в подвале на ортопедической койке. А потом она видит, как трахает саму себя, истерзанную, на полу. 

***

Когда видение заканчивается, Агнес не понимает – ужас чужих воспоминаний и фантазий  трансформируется в ужас настоящего, где Джеймс имеет её на дощатом, зашарканном, вонючем полу. Девушка запоздало пытается бороться, но всё, что ей удается – это чиркнуть ногтем по лицу Джеймса. Мужчина отмахивается от её руки, как от назойливой мухи, не прекращая при этом оголтело вдалбливаться в неё. Агнес всё чувствует и, в то же время, не чувствует ничего. Смирение, безразличие притупляют боль. Ни злобы, ни ненависти, ни вопроса – почему это происходит со мной. Она слишком устала задавать этот вопрос в пустоту.  Девушке кажется, Джеймс её сожрет. Он порвал на ней сорочку, разорвал подгузник и покусал её за сиськи. Она думает, чьих жидкостей на мне больше – его или моих. Рано или поздно, думает она, беззвучно плача, это должно было случиться. Джеймс, лежа рядом с ней на полу, натягивает штаны на задницу, и говорит: - Как думаешь, рыбка, почему она меня не любила? Агнес молчит. Она не хочет говорить, хочет сдохнуть, но всё-таки думает – на самом деле, Рона ненавидела вас обоих. - Как-то раз по пьяни она лупила меня и проговорилась, что наш отец – насильник. Думаешь, поэтому? Ох, возможно. С чего бы ей врать о таком, да ещё и тебе, ублюдок? Это бы объяснило её нелюбовь к сыновьям, зачатым в момент насилия. - Тогда у меня классная родословная, - смеется Джеймс, застегивая ширинку. – Но я постоянно думаю, если так, то почему меня она избегала, а с Кенни трахалась? Мы же, блять, близнецы. Это просто не даёт мне покоя, и я всё время спрашиваю у вас, а вы, конечно же, не знаете. Как будто все женщины в мире виноваты в этом, думает потерянно Агнес. Впрочем, искать логику в размышлениях психопата – неблагодарное дело. - Зачем ты рассказываешь мне всё это? – спрашивает глухо она.     - Ну знаешь, всем порой хочется поговорить по душам, - он поворачивает к ней голову и широко улыбается, но глаза его при этом остаются холодными. – Ты же всё равно умрёшь. От этих слов у Агнес мурашки. Она привыкла тешить себя идеей о спасении, но то, с какой уверенностью он констатировал это после того, что произошло, возвращает в реальность, вырывает нутро и выбивает душу.  - Может, в том-то и разница между вами, - отзывается девушка хрипло, кукожась на полу. – Вы оба монстры, но ты страшнее. Джеймс довольно улыбается. Наверное, такая характеристика ему нравится. - Наверное, ты права, курочка. Она чувствовала папу в том, какой я, и, в конце концов, я поимел её так же, как и он. Девушка замечает: человека, который изнасиловал его мать, Джеймс называет папой. Не более нейтрально – отцом, а папой. Фактически, так оно и есть, но это всё равно отвратительно, думает она. Да и сама Рона сыграла в этом не последнюю роль. Она Джеймсу ещё в детстве прямо сказала - "ты, это он". Представляю, тут же размышляет Агнес, каково было Роне, когда он трахал её, гадкую парализованную старуху. Чувствовала ли она когда-нибудь свою вину за то, что так обошлась с близнецами?   - Иногда я спрашиваю себя, почему только я обязан с этим жить? – Джеймс поворачивается на бок, нежно касается синей, опухшей щеки Агнес. – А потом думаю, Рона ведь велела нам заботиться друг о друге. Кенни же рехнется, если узнает. Хм, думает Агнес, может быть, мне сказать ему? Но она почти сразу отметает эту идею, потому что он наверняка не поверит, а реакция будет непредсказуемой – скорее всего, ужасной.  Девушка с трудом, онемевшей рукой вытирает высыхающие слезы, осторожно касаясь побитого лица. Она шмыгает разбитым носом, морщась от боли. Джеймс молчит, наблюдая за ней с ухмылкой, а потом выдаёт: - Представь, как было бы забавно, если бы ты, булочка моя, выжила, и родила от меня двойню. Агнес соскабливает с пола остатки своего достоинства и думает, если бы у меня были силы, я бы прямо сейчас блеванула. Она отзывается: - Пожалуй, лучше сдохну. - Не переживай, конечно сдохнешь, зайка. Джеймс возвращается в прежнее положение и беспечно, словно рассказывая сказку, продолжает: - Рона впадала в ярость, когда мы называли её мама, - в его голосе слышатся нотки ностальгии. – Только Рона, сокращенно от Верона. Она пила, истерила, и ругалась, но в хорошие дни, когда она предпочитала нас своим ёбырям, она твердила, что мы должны быть дружными. Она говорила, «не рассчитывайте на меня, меня у вас нет». Мы долго не могли понять, какого хуя. Агнес, тихо страдая, думает, ну пиздец. Как будто мне есть дело. Этот человек глубоко травмирован, как и его брат, но это не значит, что я не должна желать им смерти. Джеймс вальяжно закладывает руки под голову, устраиваясь поудобнее. - Блять, как будто мы были виноваты в том, что какой-то хрен поимел её против воли. Так вот, значит, как. Девушка осторожно выдыхает, прислушиваясь к телу, диагностируя свой урон. - Кенни пришлось хуже моего, - продолжает Джеймс. – Из-за того, что она трахала его, у него сложился комплекс, и когда она завела себе постоянного мужика, у него потекла крыша. Мужчина достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку, закуривает и, подперев голову локтем, выпускает дым в побитое лицо Агнес. Девушка зажмуривается и думает, вот бы затолкать молоток тебе в глотку. - Он стащил какое-то дерьмо из аптеки, в которой работал, и траванул её, - весело выдаёт он и подносит сигарету к разбитым губам жертвы. – Будешь? Если только в хорошей компании, мрачно усмехается про себя Агнес, и, морщась от боли, затягивается. - Так вот, он её траванул, - продолжает Джеймс, тоже затянувшись. - Её парализовало, и она осталась с ним навсегда.  Вау, думает Агнес, вот это лавстори. - Кенни не сказал тебе самого главного, как думаешь, почему? – ухмыляется мужчина. Девушка молчит. Ей абсолютно насрать сейчас. - Потому что ему стыдно, радость моя. И всегда было. Потому что нельзя не стыдиться того, что трахаешь мать. - А тебе? – тихо хрипит Агнес. – Тебе тоже было стыдно, когда ты трахал её?  Джеймс бросает на неё насмешливый взгляд. - Ну, знаешь, я делал это со злости, а он, боюсь, по любви. Он тушит сигарету о её руку, девушка вскрикивает от боли, и одергивает её. Джеймс поднимается на ноги, поправляет на себе одежду, и смотрит на массивные наручные часы. У него на щеке – кровавый подтек. - Через несколько часов утренний эфир, мне ещё отдохнуть надо, - бодро говорит он и, несильно ткнув Агнес ногой в обнаженное бедро, бросает. – Добрых снов, птичка моя.  

***

Уходя, Джеймс оставил свет, и Агнес обоссалась, пока ползла к кровати. Она не смогла забраться на неё, но зато стащила простыню, и на голову ей свалилась газета. Теперь она лежит на полу, свернувшись клубком, сжимает в руках газету, противно пахнущую типографской краской, и наблюдает, как медленно засыхает влажный след из её мочи с примесью крови.  Девушка думает, хуже быть не может. Всё болит – внутри и снаружи, она сама – одна сплошная рана. Сил нет, мышцы как веревочки, да и воспринимать, как-то обмозговывать весь этот ад она тоже уже не в состоянии. Она думает, не важно, чьи воспоминания более правдивы – Кенни или Джеймса. Они одинаковы ужасны, но если Кенни боготворил мать и помнит о ней только, если можно так сказать, хорошее, то младший из близнецов… Если Рону изнасиловали, и она сломалась, то скорее всего именно Джеймс помнит о ней правду.  Так вот где истоки у этого ада, думает Агнес. Два урода, сломленных одной шлюхой-чудовищем, которая сама была сломлена неизвестным монстром. Насилие рождает насилие. И я теперь в их игре, как и десятки других несчастных до меня. Но я не стану новой Роной. Она разворачивает смятую газету. С трудом фокусирует усталое зрение в полумраке и читает заголовок: «Еще одна пропавшая без вести: маньяк или нет?» и подзаголовок: «Детектив Санчез из тринадцатого участка считает, что маньяков двое». Двадцать две девушки пропало за последние годы, последняя – двадцатипятилетняя Сабрина Кейстейшн, мать-одиночка из пригорода. Газета старая: уже двадцать три. Детектив Санчез, светлая голова из тринадцатого участка, уверен, что один из маньяков охотится только на блондинок, а другой – на всех без разбора. Автор статьи, интервьюер, парирует – почему это? Пятеро пропавших – рыжие. Трое – с разноцветными волосами, одна лысая. Трое – длинноногие брюнетки. Трое – тоже брюнетки, но невысокого роста. Ну, а остальные-то все – блондинки, говорит Санчез. Да, но где доказательства, что все они – именно жертвы маньяка. Ни одного тела так и не было найдено. Все эти девушки, учитывая их репутацию, могли уехать в глушь, сгинуть в притоне, спрятаться от налоговой и всё такое прочее. Интервьюер подытоживает: Детектив Санчез, у которого не срослось когда-то с ФБР, своими беспочвенными предположениями просто разводит панику, желая сделать себе имя на актуальной теме. Агнес отбрасывает газету, и устало опускает голову на твердый, грязный пол. Бессмысленное чтиво, но, конечно же, тешит самолюбие братцев-психопатов. Потом она с наслаждением думает о молотке, который перепрятала, и мысль о нём её успокаивает. Она представляет, как пользуется им, как крушит черепа своих мучителей. Умение видеть воспоминания братьев – это чудо, дар, который может спасти ей жизнь. Никогда прежде ей не давалось ничего выдающегося – она не умеет петь, плохо танцует, не сочиняет стихи, да и в целом не очень умна. Так что она не должна просрать этот дар. Она должна выжить. Назло. Пусть после всего и не очень хочется. С этими мыслями она блаженно отключается.