Глава 4. Чувства.

♪ Once — jesse cook ♪

      Тяжёлый вздох. Протяжный выдох.       Всегда медленно и ритмично бьющееся сердце сейчас отчего-то ускорило темп, а свободная от мыслей голова вдруг стала сборищем ненужного и непозволительного.       Так непохоже на него...       После «отъезда» в Мемфис прошла неделя. Он сам предложил, а точнее наказал своим охотникам распространить слухи об отъезде, дабы черномаги вылезли из тёмных закоулков и без страха стали брать заказы. Ибо в Фивах заказов было много. Как и тех, кто грезил получить гроши за их выполнение.       Он сам знал о присутствии четырёх. Лично привёз их сюда. Однако, никак не мог обвинить и казнить без доказательств. А они не торопились выдавать себя.       Такие нелепые. Наивные.       Его чутьё нельзя было обмануть. И он в который раз в этом убедился, когда всего неделю прожив близ Фив, узрел плоды своей работы. Его охотники поймали Шезму.       И кто бы мог подумать, что первой попадется именно она?       Всегда знающая, как выйти сухой из воды, а в этот раз потерявшая бдительность и смиренно принявшая свою участь. Глупая девчонка.       Безмозглая.       Он не понимал, почему так злился на её оплошность. Само собой, прекрасно знал, что Эва занималась чёрной магией в ночи. Знал, что рано или поздно погибнет от его руки.       Исфет, он и не заметил, в какой момент она так часто стала занимать его мысли, лишь распалившиеся огнём с момента, когда она пришла к нему прощаться. Была такой фальшиво невинной: в золотисто-карих глазах читалось нежелание его отпускать, а губы никак не смели произнести то, что крутилось в маленькой голове. Наверняка хотела лишь выведать ценную информацию для черномагов, не более.       И этот поцелуй.       Амен качнул головой.       Исключительно для отвлечения внимания.       Он смотрел на звёзды, сияющие над пустыней, а в голове всё ещё назойливо повторялись её слова: «Ты обманул меня».       Обманул, когда сказал, что уезжает навсегда.       И его ответ: «Как и ты».       Ведь он спросил тогда напрямую, имела ли она отношение к этим ничтожным созданиям тьмы. И получил в ответ лишь ложь.       Амен не заметил, как дошёл до темницы, в которую не так давно привели его заключённую. Он не знал зачем, но ноги сами принесли его сюда посреди ночи. Рассвет ещё не поцеловал горизонт, а потому в его присутствии не было смысла. Казнь совершится только через несколько часов.       Однако, была возможность — ничтожная, как присутствие воды в пустыне, — что Эва не умрёт этим утром. Один лишь Ра мог знать, на кой ему это понадобилось, но в в ту же ночь, когда он попрощался с ней, отправил гонца прямиком во дворец к Фараону с прошением.       Глупым. Нелогичным. Абсолютно дурацким.       Но всё же обоснованным.       В письме говорилось о том, что в распространившейся в Фивах хвори виноваты Шезму. Что сам Верховный эпистат настаивает на возможности отсрочить казнь для одного — любого из них, чтобы выведать у него все секреты, корни зарождения болезни, причины, по которой она разошлась по континету и способы устранения. Он просил дать черномагу возможность жить, пока он готов сотрудничать. Также, в письме в обязательном порядке упоминалось, что по истечении необходимости в его сотрудничестве или избавления Египта от хвори, казнь свершится сразу же.       И если бы гонец успел приехать к рассвету, то у Эвы мог быть шанс...       Амен покачал головой, коря себя за подобные мысли. На кой ему сдалась эта непокорная девчонка? Уж она точно подходила на роль помощника хуже всех возможных черномагов, не говоря о том, что каждое её слово могло быть ложью, а действия — могли обернуться против них. Да и согласие Фараона пока что было лишь призрачной надеждой. Разве он мог одобрить подобного рода просьбу? Ведь сам лично избирал охотников для непростой задачи — очищения мира от зла, подобного девчонке, сидящей за воротами темницы.       И что вообще побудило его написать письмо?       Точно не лживый поцелуй надоедливой Шезму. Пусть её губы в тот вечер и стали олицетворением воздуха, который он вдохнул так свободно и отчего-то желанно, пусть каждое её прикосновение находило незыблемый отклик в давно очерствевшем сердце... Он не мог позволить ей затуманить его рассудок. А потому, сжав ключи от темницы покрепче в руке, решил отправиться обратно.       И почти сделал шаг, когда истошный крик — наполненный мольбой о помощи, пробрался в недры души, словно обхватив каменное сердце тугим канатом, — её крик — заставил его обернуться.       И в этот миг отчего-то не осталось ничего важнее, кроме пульсирующей в голове мысли — спуститься к ней. И поскорее.       Не обращая внимания ни на что, кроме отчаянного голоса, он не помнил себя в момент, когда оказался у распахнутой двери и увидел сидящего поверх Эвтиды охранника. Его грязные помыслы одним моментом распалили в Амене ярость — такую небывалую, кричащую от желания убить за одну лишь попытку осквернить эту девушку. Не он, — кто-то другой — отшвырнул низшее существо, называющее себя человеком, к стене, когда рука сжала эфес меча. И вовсе не он так безропотно и уверенно отрубил ему голову.       С появлением второго охранника, Амен тут же переключил внимание на него, ибо, кажется, взглянув на Эву — беспомощную и подвергшуюся непростительному обращению со стороны уже мёртвого мужчины, наверняка плачущую и забрызганную его грязной кровью, — он бы не остановился на одной отрубленной голове. Второй охранник точно бы пал от его руки, ибо тоже был виноват. В том, что не уследил, во лжи о единственном ключе, да и просто в том, что злость не желала утихать внутри эпистата.       Но на сегодня хватило смертей. Особенно на её глазах, в которых он теперь, очевидно, выглядел монстром — убийцей, беспощадным и не дающим ни единой возможности на оправдание подобного поступка палачом.       Он таким и был. Сколько себя помнил.       Вот только в какой момент убийства Шезму перетекли на тех, кто причинял им вред?..       Амен распорядился о том, чтобы в темницу принесли воду, а сам отправился приводить себя в порядок. Ему не стоило представать перед ней в таком виде — полностью пропитанным кровью только что убитого собственными руками человека. Не хотелось, чтобы она боялась его ещё больше. Не хотелось, чтобы она начала смотреть на него иначе — не так, как в тот вечер после прерванного им поцелуя.       Он не знал почему. Ненавидел себя за эти мысли. Но ничего не мог с собой сделать.       Вернувшись чуть позже, он застал её, сидящую на полу. Так спешил, будто она могла испариться из этого места, хотя знал, что это невозможно.       Первым делом он спросил о её самочувствии — не хотел, но слова сами сорвались с губ. Так глупо — охотник интересовался о том, как чувствует себя его жертва перед будущим убийством. И ведь оно свершится — рано или поздно. Но сейчас не хотелось думать об этом.       Не хотелось думать ни о чём, глядя в её напуганные глаза, причиной которых он стал, а потому принял решение оставить Эвтиду одну.       Ему вообще не следовало появляться здесь повторно. Но глупое желание убедиться в том, что она в порядке, не позволило бы спокойно уснуть этой ночью. А теперь можно было уйти.       Если бы не одно «но» — её тихий, умоляющий голос. И это убийственное слово — «постой», произнесённое так невинно и желанно.       Отвратительное чувство.       То, что она делала с ним — отвратительно.       И то, что он не ушёл, а остался — тоже отвратительное решение. Глупое. Неосознанное. Но, Исфет, какое же необходимое.       Её дурацкий вопрос о том, почему он её спас впервые за долгое время вызвал усмешку. Искреннюю. Неужели она и правда не понимала?       Проклятье. А ведь и он сам не понимал. Точнее, не должен был понимать это, но ответ появился сам собой.       «Никакая девушка не заслуживает подобного отношения.»       Он был прав, несомненно. Но всё нутро кричало о том, что Амен хотел сказать отнюдь не это.       Возможность рассказать о том, почему пришлось соврать о попытке охранника помочь Шезму выбраться из темницы, помогла забыть о настоящих мотивах и переживаниях, о которых пела песни его душа.       И всё же, он вновь неосознанно взглянул на неё. Не нужно было этого делать. Видит Ра, не нужно.       Хотелось смыть с неё кровь, виной которой стал он сам. Эпистат не желал видеть подобную грязь на её коже. А потому руки сами потянулись к тряпке и кувшину с водой, и воздух, как назло, покинул лёгкие, когда плавные движения по её телу отделяли их от прикосновения одной лишь толщиной ткани.       И правильно. Так было лучше. Для них обоих.       Заметив стёртые в кровь запястья, он не проследил за языком, обещая, что пришлёт лекаря. А она впервые за долгое время сделала ему больно.       Разве это было возможно?       Разве он мог чувствовать подобное?       Нет?       Отчего тогда слова о том, что через несколько часов Эва встретит свой последний рассвет, так остро полоснули по сердцу. Ощутимо. Очень.       Повторив о том, что лекаря он всё же пришлёт, он услышал необходимое «спасибо», и наконец-то выбрался из темницы на улицу, чтобы вдохнуть кислород.       Исфет, и как она там сидит? В этом проклятом месте ведь совершенно не хватает воздуха.       Или же, ему не хватало его по иным причинам...       Неважно. Теперь в голове жила лишь одна мысль — только бы гонец успел вернуться с ответным письмом к рассвету.       Только бы он успел...

***

♪ Song of the Crimson Nile — Tension 1🔁 ♪

      Верховный эпистат не обманул её в этот раз. Действительно отправил к ней лекаря, но не Ливия. Кого-то другого. Видимо, не хотел, чтобы её раны латал знакомый человек.       Пусть ночью совершенно не удалось поспать, Эва ощущала наступление её последнего утра. Чувствовала, как солнце незримо демонстрировало свои первые лучи, которые ещё недавно прятались за горизонтом. Жаль, что сидя здесь, она его не видела.       Жаль, что не могла ощутить тепло на коже. Ведь именно последний раз перед тем, как она попадёт в царство мёртвых, должен запомниться лучше всего? И ей хотелось запомнить солнце тёплым. Чтобы оно хоть чуть-чуть успело нагреть землю перед тем, как её хладное тело утонет в пучине мрака.       Когда лекарь освободил руки от верёвки, она вздохнула с облегчением, избавляясь от ненавистных пут, но запястья болели, и от этого невозможно было избавиться. Эва знала, что не успела бы.       Лекарь, выглядевший явно старше всех, кого она знала — морщинистый и с длинной бородой, нанёс какой-то раствор; от него стало ещё больнее. Эвтида втянула воздух через сомкнутые зубы с шипящим звуком и отняла руки от старца, который тут же начал ругаться, но она не слушала его. Эвтида взяла кувшин с водой, оставшийся здесь с ночи и умылась под недовольство лекаря.       Не хотелось ступать навстречу смерти грязной.       Чуть позже ей принесли одежду. Как она поняла, по указу Амена, ибо он видел, что сделал с прошлым калазарисом охранник, да и кровь всё ещё пачкала фиалковую ткань.       Новый был гораздо красивее: небесный цвет и обилие фатиновых вставок радовали глаз. Неужто, эпистату нравилось казнить Шезму в красивых нарядах?       Так странно. Страх почти ушёл. Возможно, на этом сказалась бессонная ночь, унёсшая за собой всевозможные эмоции? Или же…       — Пора, — когда Эва переоделась, услышала за спиной голос Тизиана.       Обернувшись, она встретила его взгляд с удивительным равнодушием, удивляя тем самым охотника. На его памяти большинство Шезму умывались собственными слезами, зная, что жизнь начала обратный отсчёт по минутам.       Но не она.       — Сама пойду. Веди.       Она подошла к нему с выдержанной осанкой и хитрой улыбкой на лице, подавая руку охотнику и замечая удивление, плескающееся в его глазах.       Нет, Тизиан, я не позволю вам увидеть меня слабой и жалкой. Достаточно.       Потрясения ночью действительно не прошли бесследно. Она уже успела смириться с участью, а оттого, кажется и не боялась.       Он, заподозрив неладное, схватил её покрепче — не за поданную ладонь, а за предплечье. Но что могла сделать эта хватка, когда боль в запястьях перекрывала любую другую?       Ничего.       Он повёл её наверх, позволив наконец-то наполнить лёгкие свежим воздухом. Эва закрыла глаза, на секунду останавливаясь и подставляя лицо приятному солнечному свету. Как она и хотела — тёплому.       — Если ты что-то задумала…       — Нет, — перебила она его, резко открывая глаза. — Ничего. Но твоя Ка пропиталась страхом, Тизиан. Боишься упустить меня и стать непригодным в глазах господина?       Охотник нахмурился, сжав челюсти так, что Эва рассмотрела прожилки, украсившие его лицо. И усмехнулась.       Приятно было подействовать им на нервы, пока она ещё могла. Потом будут скучать. Несомненно.       Он повёл её к шатру, скрывающимся всё это время за пустынным холмом. Там, оказывается, охотники и разбили свой лагерь, как крысы, скрывающиеся в канавах. Умно. Но совершенно безнравственно.       Подтолкнув Эву, Тизиан завёл её в шатёр, где около большого стола возвышался Верховный эпистат, встретивший вошедших спиной.       Как некультурно.       Эвтида хмыкнула, обращая на себя внимание, а сама неосознанно вперила взгляд в его фарфоровую кожу, исполосанную шрамами. Невольно вспомнился вечер, когда она касалась их, проводя по спине ладонями, растирая масло. Запах мирта и граната вновь вспыл в сознании, — и она уже толком не понимала было это от того, что здесь его ароматом пропитался каждый уголок, или всё же воображение играло с ней в игры, воспроизводя моменты из жизни, которые должны были пролетать перед глазами до смерти.       Амен обернулся. В его голубых глазах сейчас невозможно было прочитать ничего. Ни одной эмоции. Так странно. Выражение лица оставалось каменным, словно не было тех минут, проведённых наедине в темнице, когда он с небывалой аккуратностью отмывал с неё кровь. Словно между ними никогда и ничего не было. Эва с нежеланием отняла от его лица взгляд, спускаясь чуть ниже и заметила в руках эпистата пергамент со вскрытой печатью самого Фараона.       Любопытно.       — Оставь нас, — приказал он охотнику, демонстрируя ледяной голос, от которого мурашки вновь закружились по спине.       — Но…       — Без «но», Тизиан, — Амен одним лишь взглядом указал на выход и прищурился. — Я не намерен повторять дважды.       Кивнув, охотник отпустил Эву, оставляя её наедине с эпистатом и скрылся.       Она не знала, что можно было ожидать от Амена. Если всего минуту назад, Эва готова была словесно уничтожить любого охотника, то теперь впала в ступор, отчего-то чувствуя волнение от очередного личного разговора с Верховным эпистатом. Задышав чуть чаще, она слегка вскинула подбородок, не желая демонстрировать истинные переживания.       Он медлил. И от этого всё внутри полыхало высшим пламенем.       Амен опустил пергамент на стол и, обойдя его, встал напротив Эвы, пытаясь достучаться до её благоразумия, которого не видел в золотисто-карих глазах.       — По взгляду вижу, что смирилась с участью, — он констатировал факт.       Однако её сердце сжалось от бесконечной жалости к себе, противореча его словам.       Эва скрестила руки на груди, не пряча стойкий взгляд.       — Давно.       — Вот как, — Амен подошёл ближе, возвышаясь над Эвтидой и тихо — так, чтобы услышала только она одна, прошептал, — ночью я этого не заметил.       Лёгкие сжались от нежелания впускать в себя окутавший её гранат, который вновь пытался смешаться с энергией, словно не аромат, а сам Амен касался её сердца своими ледяными руками.       И мурашки. Великий Тот, эти чёртовы мурашки. Эва готова была умереть прямо сейчас, чтобы эпистат их не заметил.       — Ночь давно прошла, господин. Делайте, что необходимо.       Он сжал челюсти, смотря в её глаза. И отчего-то не мог представить их потухшими. Не хотел.       Не выдержав напряжения, сковавшего внутренние органы, Эвтида отвела взгляд, будто нарочито теряя интерес.       Он хмыкнул.       — Утром на горизонте появился гонец. Он привёз важное письмо прямиком из Мемфиса. От самого Фараона, — прохлада его пальцев коснулась подбородка Эвы. Он заставил её вернуть взгляд, как и внимание к каждому его слову. — Чтобы справиться с хворью, нам сказано сотрудничать с черномагом. С одним, на мой выбор. Его казнь будет отсрочена до момента окончания сотрудничества, — неосознанно он провёл большим пальцем по её щеке и усмехнулся. — Склонись, Эва, и будешь жить.       Вздох замер на середине. Никогда прежде охотники не позволяли шезму подобное, никогда прежде сам Фараон не смел отдавать таких приказов.       Судя по всему, хворь действительно стала большой проблемой. Неуправляемой.       — Недолго, — возмутилась Эвтида, не веря, что спорит с шансом выжить. — Только до окончания сотрудничества.       — Это лучше, чем лишиться головы сейчас.       Его губы были так близко. Кажется, дыхание эпистата щекотало кожу в районе лба, а от этого мысли путались, желая подчиниться любой его просьбе, любому — даже самому безумному — действию.       Эва качнула головой и отошла на шаг назад, выбираясь из этого магического влияния, вновь возвращая рассудок.       Перед ней стоял Верховный эпистат.       Он не был тем, кто заставлял работать Шезму на него. Он был их линчевателем.

♪ fire in the water — feist ♪

      — Я никогда не склонюсь перед тобой, эпистат.       Её слова были резки и неожиданны. Даже Амен на секунду приподнял бровь в удивлении, не осознавая причины подобного поведения, но быстро вернул на лицо маску равнодушия.       — У тебя нет выбора.       Она вновь сделала шаг назад.       — Выбор есть. Я уже давно смирилась с тем, что пополню ряды мёртвых в царстве душ.       Амен не собирался играть с ней в игры. Он подошёл, одним рывком перемещая Эву подальше от выхода и толкнул в сторону стола, заставляя её прижаться к нему поясницей. Не успев прийти в себя от резкого столкновения, Эва замерла в момент, когда оказалась прижата к столу его телом. Таким прохладным — и бесконечно пахнущим гранатом и миртом. Его рука легла на подбородок, а пальцы сжали щёки, вынуждая наконец-то осознать, что Амен не шутил.       На мгновение страх проник в недры её души, а близость эпистата и вовсе вскружила голову даже в такой сомнительный момент.       — Не пополнишь. Я не убью тебя быстро, Эва. Буду пытать, пока не выведаю имена всех известных тебе черномагов. Их смерти будут на твоей совести, — он приблизился, шепча прямо в губы, будто взывая её к благоразумию. — Смерти твоих друзей.       Она, кажется, растеряв всю трезвость ума ещё ночью, бесстыдно провела пальцами по его ладони, покоившейся у её лица и сжала запястье эпистата, с вызовом смотря в его пестрящие холодом севера глаза.       — Так сильно хотите, чтобы я выжила, господин?       Кажется, его разум окончательно покинул его.       Кажется, он сошёл с ума.       То ли от прикосновения, от взгляда или её — такого — поведения.       Он не знал точно от чего, но сошёл, очевидно. Ибо не отдавал отчёта своим действиям.       Дёрнув руку на себя, он резко — так, что она не успела сделать вдох до, приблизил её лицо, завладевая непокорными губами, чувствуя, как она вздрогнула от неожиданности. И эта дрожь прошлась и по его телу, будто поддаваясь реакции Эвы. В один момент застывшие в немом вопросе губы стали мягкими, податливыми; её тело расслабилось, полностью отдаваясь ощущениям, быстро овладевшим каждой клеточкой, каждым уязвимом органом, каждой ветвью оживающей души. Она жаждала, желала ощутить его вкус на языке, и он позволил ей это сделать, полностью перенимая власть, углубляя поцелуй, от которого закружилась голова.       Это было так непохоже на её робкий поцелуй.       Но, великий Тот, Эва готова была расплавиться от ощущений, приятно щекотавших низ живота от ярости, с которой Амен вдохнул её сорвавшийся с губ тихий стон.       Столкновение его льда и её пламени моментально превратилось в удар молнии, прошедшей по телам обоих, что заставило Эву издать всхлип безнадёжности, слегка приоткрывая рот. Амен мгновенно различил в её отчаянном жесте неверие в происходящее, отчего его язык грубо столкнулся с её, окончательно сводя с ума. Она с желанием обняла его за плечи и запустила руки в платиновые волосы, пытаясь активно отвечать на его властный поцелуй, надеясь, что ей удастся перенять инициативу, но эпистат не планировал поддаваться. Он играл с её ртом по собственным правилам, манипулируя её языком в то время, как его руки успешно расположились на талии, притягивая Эвтиду ближе. Будто их близости не было достаточно, будто ему нужно было ещё, больше, интимнее.       Без того прерывистое дыхание окончательно заставило Эву задыхаться с протяжным стоном, когда Амен прикусил и слегка оттянул её нижнюю губу. Этот желанный стон с поражением прозвучал в ушах эпистата, когда руки Шезму спустились по прохладному телу вниз, сразу же находя основание его синдона. Тёплые кончики пальцев обжигали ледяную кожу в то время, как влажные губы потянулись к шее Амена, покрывая её опаляющими поцелуями.       — Эва, — хрипло выдохнул эпистат, ощутив напряжение в области паха.       Она и понятия не имела, что её имя, произнесённое столь хриплым голосом, подействует на неё так возбуждающе, отчего и сама не заметила, как пробралась кончиками пальцев под основание синдона. Небольшой жест мгновенно заставил эпистата вздрогнуть и предпринять меры, чтобы вернуть былой контроль над Эвтидой, из-за чего он мгновенно перехватил руки и завёл их за её спину заставляя Шезму выгнуться и прикоснуться полуобнажённой грудью к его телу.       Проклятая тонкая ткань калазариса. Проклятый фатин.       Амен продолжил мучительную пытку, буквально ловя её удивлённый возглас губами. Теперь он отчётливо уловил трение её набухших сосков сквозь ткань, ощущая, как тугой узел образуется в районе паха.       И это было так непозволительно. Так неправильно. Мучительно.       Эпистат наконец-то высвободил руки Эвы из плена и позволил ей обхватить ладонями его лицо, что несказанно порадовало Шезму, ведь места, где кожа соприкасалась с его телом, посылали множество сладких импульсов. Именно её руки на его лице позволили ей углубить поцелуй, хотя, казалось бы, глубже и теснее уже было некуда.       — Амен, — выдохнула она сиплым, ничтожным голосом, ощутив с какой болью поясница упиралась в стол.       Плевать. Сейчас ей не было до этого никакого дела.       Вот только его имя, сказанное её голосом, напомнившее ему, кто перед ним находился, вернуло ясность ума.       Вернуло возможность отчётливо мыслить.       Он отстранился. Так беспечно и резко, упираясь лбом в её плечо, и, нарочито гася напряжение в теле, прошептал так, что точно пообещал себе больше никогда и никому не говорить подобного.       — Я убью тебя лично за то, что ты со мной делаешь. Но не сегодня.       Он набрал побольше воздуха, чувствуя, как пересохло горло и, накинув лежащую на столе мантию, дабы скрыть плоды их непозволительной близости — проклятую реакцию тела, вышел, оставляя её одну, даже ни разу не взглянув во влажные золотисто-карие глаза.       Она осталась стоять, не понимая, как дрожащие ноги всё ещё удерживали её — совершенно изнемождённую, не в силах даже поправить ткань калазариса, не в силах сдержать дрожь в теле и сказать что-нибудь ушедшему эпистату, который только что подарил ощущения, которых она никогда прежде не испытывала.       Она осталась одна в шатре, до сих пор наполненном запахом страсти и вожделения, осознавая, что совершенно обессилена из-за произошедшего.       Амен точно собственноручно убьёт её.       Но не сегодня.